?

Log in

No account? Create an account

Перверзные нарциссисты, психопаты


Previous Entry Share Next Entry
"Ласковый и нежный зверь" Сергей Камышев. Часть 2
tanja_tank
Сам Камышев пишет о себе как об «известном всей губернии бонвиване и Дон-Жуане». Как и полагается «порядочному» нарциссу, он держит в напряжении как минимум трех женщин: Надю Калинину, Ольгу Урбенину и цыганку Тину. Эпизодом мелькает и некая блондинка, с которой Камышев флиртует на глазах у Тины...

Начнем с Наденьки.

Расчетливо влюбив в себя дочь мирового судьи Надю Калинину, Камышев затем бросил ее без объяснения причин. Доктор Вознесенский, любящий Надю и с болью наблюдающий за ее терзаниями, пытается усовестить Камышева:

«Вы начали посещать Калининых тотчас же по приезде в наш богоспасаемый уезд. Вашего знакомства не искали... Вы с первого же раза не понравились мировому своим надменным видом, насмешливым тоном и дружбой с кутилой графом, и вам не бывать бы у мирового, если бы вы сами не сделали ему визита. Помните?

Вы познакомились с Надеждой Николаевной и стали ездить к мировому чуть ли не каждый день... Бывало, когда ни придешь, вы вечно там..."


Обратим внимание: инициирование, буквально навязывание своего знакомства и начало общения «взасос».

«Прием оказывался вам самый радушный. Люди ласкали вас, как только умели... И отец, и мать, и маленькие сестры... Привязались к вам, как к родному... Вами восторгаются, вас носят на руках, хохочут от малейшей вашей остроты... Вы для них образец ума, благородства, джентльменства. Вы словно понимаете всё это и за привязанность платите привязанностью — ездите каждый день, даже в дни подпраздничных приборов и суматох».

Заметим, как у Калининых меняется отношение к Камышеву. Если поначалу он насторожил своими насмешливостью и надменностью, то за недолгое время общения он смог убедить людей в том, что «на самом деле он классный парень». Нередко подобную тревогу мы чувствуем в самом начале знакомства с психопатом, но потом он начинает обольщение, а мы включаем рационализацию...

«Наконец, для вас не секрет та несчастная любовь, которую вы возбудили к себе в Наденьке... Ведь не секрет? Вы, знающий, что она в вас по уши влюблена, всё ездите и ездите... И что же, друже? Год тому назад вы вдруг, ни с того ни с сего, внезапно прекращаете свои визиты. Вас ждут неделю... месяц... ждут до сегодня, а вы всё не показываетесь... Вам пишут, вы не отвечаете... Наконец, вы даже не кланяетесь... Вам, придающему большое значение приличиям, эти ваши поступки должны показаться верхом невежливости!
Отчего вы так резко и круто отчалили от Калининых? Вас обидели? Нет... Вам надоело? В таком случае вы могли бы отчалить постепенно, без этой обидной, ничем не мотивированной резкости...
— Перестал в гости ездить, — усмехнулся я, — и попал в психопаты. Как вы наивны, щуренька! Не всё ли равно — сразу ли прекратить знакомство или постепенно? Сразу даже честнее — лицемерия меньше. Какие всё это пустяки, однако!»


Камышев пытается съехать с темы, убедив доктора, что он «надумал», ему «показалось» и что он «всего лишь» перестал ездить в гости. Но Вознесенский явно обдумывал свою речь и скрупулезно состыковывал пазлы, поэтому его нелегко сбить с толку.

«- Но чем объяснить ваши дальнейшие поступки?
— Например?
— Например, вы являетесь однажды в нашу земскую управу, — не знаю, какое было у вас там дело, — и на вопрос председателя, отчего вас не стало видно у Калининых, вы сказали... Припомните-ка, что вы сказали! «Боюсь, что меня женят!» Вот что сорвалось с вашего языка! И это вы сказали во время заседания, громко, отчетливо, — так, что могли вас слышать все сто человек, бывшие в зале заседания! Красиво? В ответ на ваши слова слышатся смех и скабрезные остроты на тему о ловле женихов. Вашу фразу подхватывает какой-то мерзавец, идет к Калининым и подносит ее Наденьке во время обеда... За что такая обида, Сергей Петрович?
Павел Иванович загородил мне дорогу, стал передо мной и продолжал, глядя мне в лицо умоляющими, почти плачущими глазами:
— За что такая обида? За что? За то, что эта хорошая девушка вас любит? Допустим, что отец, как и всякий отец, имел поползновения на вашу особу... Он, по-отечески, всех имеет в виду: и вас, и меня, и Маркузина... Все родители одинаковы... Нет сомнения, что и она, по уши влюбленная, быть может, надеялась стать вашей женой... Так за это давать такую звонкую пощечину? Дяденька, дяденька! Не вы ли сами добивались этих поползновений на вашу особу? Вы каждый день ездили, обыкновенные гости так часто не ездят. Днем вы удили с нею рыбу, вечерами гуляли в саду, ревниво оберегая ваше tête-à-tête... Вы узнали, что она любит вас и ни на йоту не изменили вашего поведения... Можно было после этого не подозревать в вас добрых намерений? Я был уверен, что вы на ней женитесь! И вы... вы пожаловались, посмеялись! За что? Что она вам сделала?»


Камышев нехотя объясняет свои поступки — и, конечно, врет.

«- Скажу вам только три строчки, и будет с вас. Ездил я к Калининым, потому что скучал и интересовался Наденькой... Она очень интересная девица... Может быть, я и женился бы на ней, но, узнав, что вы ранее меня попали в претенденты ее сердца, узнав, что вы к ней неравнодушны, я порешил стушеваться... Жестоко было бы с моей стороны мешать такому хорошему малому, как вы…»

Но Вознесенский не дает себя одурачить.

«— Merci за одолжение! Я вас не просил об этой милостивой подачке, и, насколько могу судить теперь по выражению вашего лица, вы говорите сейчас неправду, говорите зря, не вдумываясь в ваши слова... И потом то обстоятельство, что я славный малый, не помешало вам, однако, в одно из последних ваших посещений сделать Наденьке в беседке предложение, от которого не поздоровилось бы славному малому, если бы он на ней женился!»

Камышев не говорит обличителю, что играл в свою любимую игру по давно отработанной схеме: влюбить в себя девушку, сфокусировать на себе всю ее жизнь и помыслы и… садистски подвесить в ожидании. Не просто бросить, а оставив легкий призрак надежды и категорически уходя от попыток жертвы получить объяснения — пусть даже и от ворот поворот, но все же конкретный ответ.

«Пробираясь сквозь густую толпу, я оглянулся и поглядел на дочь мирового. Она глядела мне вслед и словно пробовала, вынесу я или нет ее чистый, пронизывающий взгляд, полный горькой обиды и упрека.
— За что?! — говорили ее глаза.
Что-то закопошилось в моей груди, и мне стало больно и стыдно за свое глупое поведение. Мне захотелось вдруг воротиться и всеми силами своей мягкой, не совсем еще испорченной души приласкать и приголубить эту горячо меня любившую, мною обиженную девушку и сказать ей, что виноват не я, а моя проклятая гордость, не дающая мне жить, дышать, ступить шаг. Гордость, глупая, фатовская, полная суетности.
Мог ли я, пустой человек, протянуть руку примирения, если я знал и видел, что за каждым моим движением следили глаза уездных кумушек и «старух зловещих»? Пусть лучше они осыплют ее насмешливыми взглядами и улыбками, чем разуверятся в «непреклонности» моего характера и гордости, которые так нравятся во мне глупым женщинам».


Но даже перед самим собой Камышев рационализирует свое резкое охлаждение к Наденьке.

«Говоря ранее с Павлом Иванычем о причинах, заставивших меня внезапно прекратить свои поездки к Калининым, я был неоткровенен и совсем неточен... Я скрыл настоящую причину, скрыл ее потому, что стыдился ее ничтожности... Причина была мелка, как порох... Заключалась она в следующем. Когда я в последнюю мою поездку, отдав кучеру Зорьку, входил в калининский дом, до моих ушей донеслась фраза:
— Наденька, где ты? Твой жених приехал! Это говорил ее отец, мировой, не рассчитывая, вероятно, что я могу услышать его. Но я услышал, и самолюбие мое заговорило. «Я жених? — подумал я. — Кто же тебе позволил называть меня женихом? На каком основании?»

И словно что оторвалось в моей груди... Гордость забушевала во мне, и я забыл всё, что помнил, едучи к Калининым... Я забыл, что я увлек девушку и сам начал уже увлекаться ею до того, что ни одного вечера не был в состоянии провести без ее общества... Я забыл ее хорошие глаза, которые день и ночь не выходили из моей памяти, ее добрую улыбку, мелодичный голос... Забыл тихие, летние вечера, которые уже никогда не повторятся ни для меня, ни для нее... Всё рухнулось под напором дьявольской гордыни, взбудораженной глупой фразой простака отца...

Взбешенный, я воротился из дому, сел на Зорьку и ускакал, давая себе клятву «утереть нос» Калинину, осмелившемуся без моего дозволения записать меня в женихи своей дочери... «Кстати же, Вознесенский любит ее... — оправдывал я свой внезапный отъезд, едучи домой. — Он ранее меня начал вертеться около нее и уже считался женихом, когда я с нею познакомился. Не стану ему мешать!»


Ну неправда же? Вспомним, что Вознесенский напомнил Камышеву о «неприличном предложении», которое он сделал Наденьке в беседке. И было это вовсе не в последнюю встречу, когда «что-то оторвалось в его груди» из-за надуманной обиды. Камышева задел отказ девушки стать его любовницей, и он «взял паузу», не дав никаких объяснений, но при встрече продолжая делать многозначительные лица и поддерживать надежду.

Именно эта надежда, которую любит подогревать нарцисс, и побуждает жертву самой искать объяснений, «липнуть» к нему с «выяснением отношений», «навязываться». По крайней мере, так это выглядит в глазах окружающих — не в последнюю очередь, с подачи самого нарцисса, который делает вид, что его «замучили» вниманием, что за ним «бегают».

Вот и Надя Калинина не выдерживает годичной пытки тишиной, и пытается добиться от Камышева какой-то определенности. Вспомним похожее поведение княжны Мэри, которую тоже разрывал когнитивный диссонанс — Печорин ведет себя как влюбленный, но почему-то тянет с объяснением. И она решается на него сама, уверенная в его счастливом исходе. Но получает Ледяной душ.

«Навстречу мне с маленькой чашечкой кофе шла Надя Калинина. Она тоже была на свадьбе Урбенина, но какой-то неясный страх заставлял меня избегать с ней разговора, и за весь день я ни разу не подошел к ней и не сказал с нею ни одного слова...»

Опять вранье. Никакого неясного страха, а только садизм.

«— Сергей Петрович! — сказала она неестественно низким голосом, когда я прошел мимо нее и слегка приподнял шляпу. — Постойте!
— Что прикажете? — спросил я, подходя к ней.
— Приказывать мне нечего... да вы и не лакей, — сказала она, глядя мне в упор в лицо и страшно бледнея. — Вы куда-то спешите, но если вам не к спеху, можно задержать вас на минуту?
— Конечно... Я не знаю даже, зачем вы спрашиваете...
— В таком случае сядемте... Вы, Сергей Петрович, — продолжала она, когда мы сели, — сегодня вы всё время старались не замечать меня, обходили, словно боялись встретиться, а как нарочно сегодня-то я и порешила поговорить с вами... Я горда и самолюбива... не умею навязываться встречей... но раз в жизни можно пожертвовать гордостью.
— О чем вы это?
— Я порешила сегодня спросить вас... Вопрос унизительный, тяжелый для меня... не знаю, как и перенесу... Вы отвечайте, не глядя на меня... Неужели вам не жаль меня, Сергей Петрович?
Надя поглядела на меня и слабо покачала головой. Лицо ее еще более побледнело, верхняя губа задрожала и покривилась...
— Сергей Петрович! Мне всё кажется, что вас... отделило от меня какое-то недоразумение, каприз... Мне кажется, что выскажись мы — и всё пойдет по-старому... Если бы мне так не казалось, то у меня не хватило бы решимости задать вам вопрос, который вы сейчас услышите... Я, Сергей Петрович, несчастна... Вы должны это видеть... Жизнь моя не в жизнь... Вся высохла... А главное — какая-то неопределенность: не знаешь, надеяться или нет... Поведение ваше по отношению ко мне так непонятно, что невозможно вывести никакого определенного заключения... Скажите мне, и я буду знать, что мне делать... Тогда моя жизнь получит хотя какое-нибудь направление... Я тогда решусь на что-нибудь.
— Вы хотите, Надежда Николаевна, спросить меня о чем-то, — сказал я, готовя мысленно ответ на вопрос, который предчувствовал.
— Да, я хочу спросить... Вопрос унизительный... Если кто подслушает, то подумает, что я навязываюсь, словно... пушкинская Татьяна... Но это вымученный вопрос...
Действительно, вопрос был вымученный. Когда Надя повернула ко мне лицо, чтобы задать этот вопрос, я испугался: Надя дрожала, судорожно сжимала свои пальцы и с тоскливой медленностью выжимала из себя роковое слово. Ее бледность была страшна.
— Могу я надеяться? — прошептала она наконец. — Вы не бойтесь говорить прямо... Какой бы ни был ответ, но он лучше неопределенности. Так как же? Могу я надеяться?
Она ждала ответа, а между тем настроение моего духа было таково, что я не был способен на разумный ответ. Пьяный, взволнованный случаем в пещере, взбешенный шпионством Пшехоцкого и нерешительностью Ольги, переживший глупую беседу с графом, я едва слушал Надю.
— Могу я надеяться? — повторила она. — Отвечайте же!

Ах, мне не до ответов, Надежда Николаевна! — махнул я рукой, поднимаясь. — Я неспособен давать теперь какие бы то ни было ответы. Простите меня, но я вас не слышал и не понял. Я глуп и взбешен... Напрасно только вы и беспокоились, право».

И опять врет. Не в пьяности дело и не в случае в пещере, а в том, что Камышеву хочется продолжать издевательство над Наденькой. Если такой пьяный и взбешенный — наверно, мог бы сходу отклонить ее попытку объясниться? Но нет ведь, присел, насладился созерцанием мук Наденьки и съехал с темы под якобы благовидными предлогами. Ох уж эти «обстоятельства»! Вечно это непостижимое «что-то» мешает объясниться с нарциссом!

«Я еще раз махнул рукой и оставил Надю. Только впоследствии, придя в себя, я понял, как глуп и жесток я был, не дав девушке ответа на ее простой, незамысловатый вопрос... Отчего я не ответил? Теперь, когда я могу глядеть беспристрастно на прошлое, я не объясняю свою жестокость состоянием души... Мне сдается, что, не давая ей ответа, я кокетничал, ломался. Трудно понять человеческую душу, но душу свою собственную понять еще трудней. Если действительно я ломался, то да простит мне бог! Хотя, впрочем, издевательство над чужими страданиями не должно быть прощаемо».

Конечно, кокетничал и ломался! Точнее, издевался...

Меж тем, когда Надя от безысходности решается ответить на интерес графа Карнеева, Камышев испытывает новый прилив зависти к нему. Ничтожество ничтожеством, а что-то все «камышевские» женщины в итоге предпочитают его.

Одновременно он переживает прилив идеализации Наденьки. Кажется, жертва оказалась сильна и хочет соскочить с крючка.

«Возле меня сидело существо, единственно порядочное и достойное уважения... Двух только людей знал я в нашем уезде, которых я в силах был любить и уважать, которые одни только имели право отвернуться от меня, потому что стояли выше меня... Это были Надежда Калинина и доктор Павел Иванович... Что ожидало их?»

Обратим внимание: «выше меня». Камышев всех проранжировал. Эти двое — выше, все остальные — ниже. И нет никого вровень.

«— Надежда Николаевна! — сказал я ей. — Сам того не желая, я причинил вам немало зла и менее, чем кто-либо имею право рассчитывать на вашу откровенность. Но, клянусь вам, никто не поймет вас так, как я пойму. Ваше горе — мое горе, ваше счастье — мое счастье... Если я задам вам сейчас вопрос, то не заподозрите в нем праздное любопытство. Скажите мне, моя дорогая, зачем вы позволяете этому пигмею графу приближаться к вам? Что вам мешает гнать его от себя и не слушать его гнусных любезностей? Ведь его ухаживанья не делают чести порядочной женщине! Зачем вы даете повод этим сплетницам ставить ваше имя рядом с его именем?»

Известие о том, что Карнеев тайно женат, становится для Наденьки последней каплей, и она предпринимает попытку самоубийства. К счастью, неудачную, но жизнь ее отравлена, сердце измучено, мечты разбиты, и бог знает, сколько она будет оправлять от пережитого и оправится ли окончательно…

Вместе с ней страдает и любящий ее Вознесенский. Разбита и его надежда на счастье. Не вмешайся Камышев в их жизнь — эти двое, вероятно, составили бы хорошую, здоровую пару. Но все разрушила зависть. И сам не ам, и тебе не дам.

Примерно так же Камышев компостирует мозги и цыганке Тине, с которой у него давняя вялотекущая связь и которой он тоже норовит причинить боль флиртом с другой.

«Далее следует прогулка с Тиной в далекую аллею с зеленым сводом, скрывающим от солнца. Поэтический полумрак, черные косы, сочные губы, шёпот...

Затем рядом со мной идет маленькое контральто, блондинка с острым носиком, детскими глазками и очень тонкой талией. Я гуляю с ней до тех пор, пока Тина, проследив нас, не делает мне сцены... Цыганка бледна, взбешена... Она называет меня «проклятым» и, обиженная, собирается уехать в город.

Граф, бледный, с дрожащими руками, бегает около нас и, по обыкновению, не находит слов, чтоб уговорить Тину остаться... Та в конце концов дает мне пощечину...»


Какая движуха, какой экшн, да? Вот это настоящая жизнь!

И в следующем посте я расскажу о главной жертве Камышева — Ольге Урбениной.


  • 1
Очень хороший разбор. Татьяна, большое спасибо!

Очень интересно, можно продолжить это прекрасное начинание - разбор литературных героев? Сразу захотелось перечитать, литературные герои кажутс более глубокими, насыщенными, чем обычные люди, про них интереснее читать.


Спасибо, но это не начинание, а продолжание ))) Вы можете увидеть др. разборы по тэгу "литературные герои". И кстати, я очень приветствую, чтобы все желающие делали разборы, и не обязательно такие "простыни", как у меня )

Спасибо, обязательно прочту! Наверно для таких подробных разборов лично я ещё не созрела, на кошечках пока упражняюсь:)) но этот герой Чехова мне никогда не нравился подсознательно, даже когда была маленькой 🤷‍♀️


Спасибо за разбор! Фильм смотрела, теперь вижу стоит почитать. Всегда думалось (смотрела еще в юнлсти), что убийство произошло из ревности, ан нет...
Недавно смотрела "цветы запоздалые". Задумалась и об истинных мотивах доктора.

"Всегда думалось (смотрела еще в юнлсти), что убийство произошло из ревности, ан нет..."

Ну да, грубо говоря, из-за ревности. Но что вообще стоит за ревностью? Почему здоровому человеку почти несвойственно это чувство?


Жаль, что в фильме совсем нет Нади Калининой. Книгу читала давно и плохо её помню. Схожесть с Княжной Мэри просто прочитывется во всём, как же все нарцы одинаково действуют.

Да, мне тоже не хватает Нади.

При моей любви к Чехову это произведение мимо меня прошло. Видимо, зря. Надо будет восполнить пробел.

При вашей любви к Чехову, может, дадите наводки на других психопатов-героев? Выше вопрос был.

Вопрос в том, а насколько я-то разбираюсь в психопатах? Например, в "Дяде Ване" или ""Трех сестрах", имхо, мало кого можно назвать нормальным. Если не ошибаюсь, Вы делали разбор "Анны на шее". Муж там, имхо, классический психопат.

Мама с восторгом цитировала мне "Даму с собачкой":

"Однажды ночью, выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником, он не удержался и сказал:
— Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!
Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся и окликнул:
— Дмитрий Дмитрич!
— Что?
— А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!
Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. "

Увидев гримасу на моём лице, мама усмехнулась: ну да, конечно, тебе надо, чтобы раз поженились - так верность до гроба.
Я ответила, что герой вообще-то жене и правда изменяет и ничего в этом хорошего нет, но не об этом речь: подумал ли Гуров, чем может его хвастовство в клубе обернуться для любимой, для Анны Сергеевны? Да слава богу, что собеседника осетрина с душком интересует больше и он не стал выспрашивать подробности, чтоб потом истрепать имя женщины налево и направо - примерно так, как отреагировала толпа на заявление Камышева "боюсь, что меня женят". Или чтобы шантажировать ее... Назвать Гурова психопатом слишком, но ИМХо вот это как раз нарциссизм...


Я иначе расцениваю этот фрагмент. Гуров влюблен, это для него ново, свежо, его внутренняя жизнь меняется, и ему хочется поделиться этим с окружающими. Хвастовством я бы это не сочла, и опасности для честного имени Анны Сергеевны нет, ведь он ее имя не упоминает и явно не собирается задвинуть порно-монолог.

А вот "Учителя словесности" вчера перечитала, знакомым нарциссовым "ароматом" пахнуло. Молодой муж вдруг резко разочаровывается в "пошлости", которая его вдруг окружила, в "глупых женщинах" и т.д. Хотя никакой особой пошлости лично я не вижу. Просто жизнь.

"Гуров влюблен, это для него ново, свежо, его внутренняя жизнь меняется, и ему хочется поделиться этим с окружающими. Хвастовством я бы это не сочла, и опасности для честного имени Анны Сергеевны нет, ведь он ее имя не упоминает и явно не собирается задвинуть порно-монолог."

Может быть. Но, по-моему, "окружающих" он не особо выбирает (уж не говорю, что они тоже имеют право не интересоваться, с кем и где он познакомился), а репутация женщины и без "порномонологов" уязвима (в словах Камышева о Наде "порно" не было). Заинтересуйся собеседник Гурова, имя Анны Сергеевны или какие-то вроде бы невинные, но идентифицирующие подробности могли бы всплыть. Слава богу, "осетринка с душком" отрезвила влюблённого...

А насчёт "пошлости" в "Учителе словесности" согласна. ИМХО эта "пошлость" в устах мужчины сродни современному "она меня пилит и выносит мозг" - о том, что спутница жизни больше одного раза просит что-то сделать в плане быта...

Edited at 2018-05-24 11:51 am (UTC)

С нетерпением жду следующей части!)

  • 1