Перверзные нарциссисты, психопаты


Previous Entry Share Next Entry
"Ласковый и нежный зверь" Сергей Камышев. Окончание
tanja_tank
...Но «отцвели сирень и тюльпаны, а с ними суждено было отцвести и восторгам любви».

В общем, Оленька бросает неотразимого бонвивана Камышева после пары встреч урывками.

«Она продолжала любить меня, но после того посещения, которое было описано в предыдущей главе, она была у меня еще не более двух раз, а встречаясь со мной вне моей квартиры, как-то странно вспыхивала и настойчиво уклонялась от ответов на мои вопросы.

На мои ласки она отвечала горячо, но ответы ее были так порывисты и пугливы, что от наших коротких рандеву оставалось в моей памяти одно только мучительное недоумение».

(...)
«Я видел, как граф тайком пожимал руку Ольге, всякий раз встречавшей его дружеской улыбкой, а провожавшей презрительной гримасой. Раз даже, желая показать, что между им и мною нет тайн, он поцеловал ее руку при мне.

— Какой болван! — прошептала она мне на ухо, вытирая свою руку.
— Послушай, Ольга! — сказал я по уходе графа. — Мне кажется, что тебе хочется что-то сказать мне. Хочется?
Я пытливо взглянул на ее лицо. Она вспыхнула и пугливо замигала глазами, как кошка, пойманная в воровстве.
— Ольга, — сказал я строго, — ты должна сказать мне! Я этого требую!
— Да, я хочу тебе кое-что сказать, — зашептала она, сжимая мне руку. — Я тебя люблю, жить без тебя не могу, но... не езди ко мне, милый мой! Не люби меня больше и говори мне «вы». Я не могу уж продолжать... Нельзя... И не показывай даже виду, что ты меня любишь».



Проигранные "ставки" Камышева

Ну дела! Камышева бросили! Ощущение пробела величия нарастает в нем, а вместе с ним растет и ярость. А «ничтожество» Карнеев, меж тем, оказывает знаки внимания другой женщине, которую Камышев считает полностью подвластной себе — Наде Калининой.

«Наденька Калинина удостоилась в этот вечер особенного графского внимания. Он вертелся возле нее весь вечер, рассказывал ей анекдоты, острил, кокетничал... а она, бледная, замученная, кривила свой рот в насильственную улыбку.
Мировой Калинин все время наблюдал за ними, поглаживал бороду и значительно кашлял. Ухаживанье графа было ему по нутру. У него зятем граф! Что может быть слаще этой мечты для уездного бонвивана? После того, как начались ухаживанья графа за его дочерью, он вырос в своих глазах на целый аршин. А какими величественными взглядами измерял он меня, как ехидно покашливал, когда беседовал со мною! «Ты вот, мол, поцеремонился, ушел, а мы — наплевать! — Теперь у нас граф есть!»


Во всем и во всех Камышев видит стремление «уесть» его, что-то ему «доказать», «указать свое место». И надо же, опять складывается так, что во всем его обходит «ничтожный» граф.

Раздираемый завистью и злобой, Камышев околачивается в усадьбе Карнеева, ища случая уязвить его и Ольгу.

«После обеда, гуляя в саду, я встретился с Ольгой. Увидев меня, она страшно покраснела и — странная женщина — засмеялась от счастья. Стыд на ее лице смешался с радостью, горе с счастьем. Поглядев на меня искоса, она разбежалась и, не говоря ни слова, повисла мне на шею.
— Я люблю тебя, — зашептала она, сжимая мою шею. — Я по тебе так соскучилась, что если бы ты не приехал, то я бы умерла.
Я обнял ее и молча повел к беседке. Через десять минут, расставаясь с нею, я вынул из кармана четвертной билет и подал ей. Она сделала большие глаза.
— Зачем это?
— Это я плачу тебе за сегодняшнюю любовь.
Ольга не поняла и продолжала глядеть на меня с удивлением.
— Есть, видишь ли, женщины, — пояснил я, — которые любят за деньги. Они продажные. Им следует платить деньги. Бери же! Если ты берешь у других, почему же не хочешь взять от меня? Я не желаю одолжений!
Как я ни был циничен, нанося это оскорбление, но Ольга не поняла меня. Она не знала еще жизни и не понимала, что значит «продажные» женщины».


Конечно, не обходится без лицемерных вздохов:

«Мысль о судьбе Урбенина была для меня всегда тяжела; теперь же, когда перед моими глазами гарцевала погубившая его женщина, эта мысль породила во мне целый ряд тяжелых мыслей... Что станется с ним и с его детьми?»

Как мы видим позднее, эта «обеспокоенность» судьбой Урбенина не помешала Камышеву подвести его под каторгу и лишить детей отца.

Убийство как «необыкновенное дело»

Камышев признает, что гневлив, и что ему трудно удерживать себя в руках:

«В минуты гнева я не умею себя сдерживать. Не знаю, что бы еще пришлось Ольге выслушать от меня, если бы она, повернувшись ко мне спиной, не отошла».

В то же время Камышев гордится своей способностью убить. Как и Раскольников, в отличие от «твари дрожащей» «право имеющий», Камышев считает убийство «необыкновенным делом», на которое, видимо, способен только «необыкновенный» человек.

...Обстоятельства убийства Ольги я разобрала в предыдущих постах. Напомню, что Камышев не планировал этого делать. Отправляясь за Ольгой в лес, он намеревался садировать ее словесно - «жалить», по его выражению. Но меткий пинок Ольги по распухшему изболевшемуся эго, подступивший мощной волной нарциссический стыд и как следствие неконтролируемый гнев

Впрочем, Камышев быстро приходит в чувство и начинает путать следы. Так, он вытирает руки в крови об кафтан пьяного мужика, отсыпающегося поблизости. Этого свидетеля, который вдруг некстати начнет совмещать пазлы, Камышев задушит в СИЗО. Это спланированное убийство он свалит на Урбенина. Таким образом, он способен и на импульсивное, и на преднамеренное убийство.

...Большое спасибо, что напомнили мне про финты Камышева, направленные на запутывание следствия — а именно, искусственное затягивание расследования и давление на умирающую Ольгу.

«Я подошел к кровати... Глаза Ольги были обращены на меня.
— Где я? — спрашивала она.
— Ольга Николаевна! — начал я. — Вы узнаёте меня?
Ольга несколько секунд поглядела на меня и закрыла глаза.
— Да! — простонала она. — Да!
— Я судебный следователь. Имел честь быть с вами знаком и даже, если припомните, был шафером на вашей свадьбе...
— Это ты? — прошептала Ольга, протягивая вперед левую руку. — Сядь...
— Я следователь... — продолжал я. — Если помните, я присутствовал на охоте... Как вы себя чувствуете?
— Задавайте вопросы по существу! — шепнул мне земский врач. — Я не ручаюсь, что сознание будет продолжительно...
— Прошу, пожалуйста, не учить! — обиделся я. — Я знаю, что мне говорить... Ольга Николаевна, — продолжал я, обращаясь к Ольге, — вы потрудитесь припомнить события истекшего дня. Я помогу вам... В час дня вы сели на лошадь и поехали с компанией на охоту... Охота продолжалась часа четыре... Засим следует привал на опушке леса... Помните?
— И ты... и ты... убил.
— Кулика?
После того, как я добил подстреленного кулика, вы поморщились и удалились от компании... Вы пошли в лес... Теперь потрудитесь собрать все свои силы, поработать памятью. В лесу во время прогулки вы потерпели нападение от неизвестного нам лица. Спрашиваю вас как судебный следователь, это кто был?
Ольга открыла глаза и поглядела на меня.
— Назовите нам имя этого человека! Здесь, кроме меня, трое...
Ольга отрицательно покачала головой.
— Вы должны назвать его, — продолжал я. — Он понесет тяжелую кару... Закон дорого взыщет за его зверство! Он пойдет в каторжные работы... Я жду.
Ольга улыбнулась и отрицательно покачала головой. Дальнейший допрос не привел ни к чему. Больше я не добился от Ольги ни одного слова, ни одного движения. В без четверти пять она скончалась».


Обычно этот отказ Ольги обличить Камышева трактуют как проявление ее любви и великодушия. Мол, умирая, она как бы отпускает любимому убийце его грех и не хочет, чтобы он понес тяжелое наказание.

Мне же думается так: умирать Ольга не собиралась. Скорее всего, она не понимала тяжести своего состояния. Какая же месть от Камышева может ее ждать, если она укажет на него? В том, что он способен на все, она уже убедилась. И сейчас, в беспомощном состоянии, она не способна защищаться, вздумай Камышев добить ее как опасного свидетеля. Поэтому самое верное — дать понять убийце, что она его не выдаст.

Подсчитаем — прослезимся

Так сколько же человек убил Камышев прямо или косвенно? Давайте считать.
Ольга — раз.
Кузьма — два.
Урбенин подведен под каторгу и погиб там. Без отца остались двое детей.
Разбита жизнь Нади Калининой.
Утрачены надежды на счастье с любимой девушкой у доктора Вознесенского.

А сколько плохого сделано просто по ходу пьесы! Например, Камышев выслеживает, куда прячет деньги Франц, садовник графа Карнеева и опустошает тайник, сваливая эту и другие кражи в доме Карнеева на старую служанку Сычиху.

А пропавшие из дома Карнеева деньги и драгоценности, о чем сообщает в письме Камышеву цыганка Тина? В повести как-то «не докручен» этот момент, но меня терзают смутные сомненья, что это дело рук Камышева, которое он спихнул на Пшехоцкого.

А убитый в ярости попугай?..

А чуть не прибитый веслом мужик Карнеева?..

...И вот с трагических событий проходит восемь лет, но Камышеву эта история не дает покоя. Сожаление? Раскаяние? Как бы не так. Его распирает от самодовольства, как ловко он ушел от наказания и подвел под каторгу невиновного, да вот беда: никто так и не знает, как он, Камышев, дьявольски хитер, ловок и вообще, крут!

И он придумывает оригинальный способ и нарцресурс получить, и прямого признания избежать. Он пишет повесть и приносит ее редактору журнала. Догадается или нет? Эта игра в «найди меня» волнующе щекочет психопатические нервы.

«Все восемь лет я чувствовал себя мучеником. Не совесть меня мучила, нет! Совесть — само собой... да и я не обращаю на нее внимания: она прекрасно заглушается рассуждениями на тему о ее растяжимости. Когда рассудок не работает, я заглушаю ее вином и женщинами. У женщин я имею прежний успех — это à propos.

Мучило же меня другое: всё время мне казалось странным, что люди глядят на меня, как на обыкновенного человека; ни одна живая душа ни разу за все восемь лет пытливо не взглянула на меня; мне казалось странным, что мне не нужно прятаться; во мне сидит страшная тайна, и вдруг я хожу по улицам, бываю на обедах, любезничаю с женщинами! Для человека преступного такое положение неестественно и мучительно.

Я не мучился бы, если бы мне приходилось прятаться и скрытничать. Психоз, батенька! В конце концов на меня напал какой-то задор... Мне вдруг захотелось излиться чем-нибудь: начхать всем на головы, выпалить во всех своей тайной... сделать что-нибудь этакое... особенное...

И теперь словно легче стало, — усмехнулся Камышев, — вы глядите на меня теперь как на необыкновенного, как на человека с тайной, — и я чувствую себя в положении естественном…»


И последний штрих — Камышев «уничтожил» и графа Карнеева. Тот разорился и теперь служит у Камышева кучером. Наконец-то «прихвостень-собутыльник» Камышев «возвысился» над богатым и знатным человеком...

«— Кстати: не хотите ли поглядеть графа Карнеева? Вон он, на извозчике сидит!
Я подошел к окну и взглянул в него... На извозчике, затылком к нам, сидела маленькая, согбенная фигурка в поношенной шляпе и с полинявшим воротником. Трудно было узнать в ней участника драмы!»


А фантазия Камышева по-прежнему генерирует гаденькие планы.

«— Узнал я, что здесь, в Москве, в номерах Андреева, живет сын Урбенина, — сказал Камышев. — Хочу устроить так, чтобы граф принял от него подачку... Пусть хоть один будет наказан!»

Но сколько бы ни хорохорился Камышев, сколько бы ни восхищался собственным коварством и умением обтяпывать делишки, а жизнь-то его пуста и безрадостна… Вот сейчас сорвал толику нарцресурса в виде отвращения редактора, разгадавшего его тайну. И ненавистный-то граф у него в прислугах, так что он его наконец «сделал». И женщины по-прежнему без ума. Но что-то все не то и не так...

«Для тех же, кто дает волю своим жалким, опошляющим душу страстям в святые дни весны и молодости, нет названия на человеческом языке. За пулей следует могильный покой, за погубленной молодостью следуют годы скорби и мучительных воспоминаний. Кто профанировал свою весну, тот понимает теперешнее состояние моей души.

Я еще не стар, не сед, но я уже не живу. Психиатры рассказывают, что один солдат, раненный при Ватерлоо, сошел с ума и впоследствии уверял всех и сам в то верил, что он убит при Ватерлоо, а что то, что теперь считают за него, есть только его тень, отражение прошлого. Нечто похожее на эту полусмерть переживаю теперь и я…»



Нет, таких психов мне до сих пор сложно понять. Он себя ещё и мучеником представляет. Что ему жить не весело. Помню в конце фильма говорили что Камышев тяжело заболел и от помощи докторов отказался. Не помню, было ли это в книге. Но даже если не было, раньше казалось что это у него как бы проснулись остатки совести, а теперь думается - ему просто скучно жить. Напакостить вроде ещё хочется, но колется, по крупному нельзя, в тюрьму посадют и он совсем обосрамиться (прошу прощения за фразу) перед всеми.

Прекрасный разбор, большое спасибо. Когда читала, а потом смотрела, не было такого сильного отвращения к Камышеву. Хотя это и искусство. А после аналитики, когда уже некуда деваться от фактов, вот тут и накрывает ужасом.

Почему Чехов его не убил, не посадил в тюрьму или не отправил на каторгу? Сам беспомощен перед такими нелюдями, хотел усилить впечатление от их безнаказанности?

Есть такая прикольная книга: Белянин "Введение в психиатрическое литературоведение", он там пишет, что детективы в основном пишут параноики, это борьба со злом и победа добра. У Чехова все иначе.

Спасибо, Таня, за разбор.

Ну, фильм-то по мотивам повести. В фильме Оленька сама деструктивной представлена

А я думаю, что Ольга чувствовала приближение смерти( "Ты убил.") и поступила великодушно .Все-таки нарциссы выбирают выдающихся женщин. И еще. Камышев психопат, т.е .абсолютно лишен совести. Его же довели! Не похоже, что он способен жить как "полумертвый".Это Чехов что-то свое внес. После разбора( Спасибо!), с удовольствием перечитала "Драму на охоте" и пересмотрела фильм. Фильм красивый, но по-моему, какой-то "цыганский" что ли. Марков импозантен и красив в любом возрасте, не соответствует описанию Урбенина. Повесть глубже и интереснее. Когда смотрела в молодости думала : " Какая любовь! Какая страсть!". А сейчас : " Загубил ребенка. Педофил и душегуб! Еще и гордиться."При этом и Олюшка "хороша".

Чехов все-таки гениально наблюдателен. В заключительной сцене повести, когда Камышев приходит к издателю, тот отмечает, что у него по-детски добродушный взгляд (знает, что Камышев убийца, но глаза видят то, что видят, - детский наивный взгляд Камышева). Вот это как раз то, что у жертв деструкторов вызывает такой мощный когнитивный диссонанс. То он добродушное дитя, то вдруг палач. Оленькая такая же, то наивный младенец, то расчётливая тварь. Камышев не выдерживает в Оленьке именно этого страшного контраста и срывается в аффект, но сам себе никогда не признается, что они одной породы.


У Тани в блоге была, помнится, история двух преступников М и Ж, сначала они творили свои дела вместе, потом он ее безжалостно убил и дальше продолжил.

Много смотрела фильмов и сериалов про маньяков и убийц. Всем им хочется быть признанными, найденными, почти пойманными отсюда эта бравада. Хождение по краю. Камышев психопат и маньяк. Живым его делает только чужая боль и страдания. Но смущает и то, что некоторые его описания людей и их действий и поступков точны и с ним соглашаешься. В целом кого действительно жаль, так это детей Урбенина. Участь же остальных следствие их же поступков.


Кстати, вспомнился Хитклиф - чем то похожи истории. Там тоже девушка "люблю я тебя, но замуж пойду за статусного", тоже Хитклиф отомстил всем своим врагам и умер в молодом возрасте - потому что скучно жить, некому мстить больше. Мне кажется, главная "радость" таких психопатов - ненавидеть, делать гадости и мстить, а когда нет объектов, то и жить им неинтересно, сколько бы ни было денег, славы и женщин

Хитклиф ещё и параноик, у него была больная, но привязанность. Камышев не привязывался.

Спасибо, Татьяна! Этот разбор показал, насколько восприятие фильма и суть источника может различаться.
Фильм на мой взгляд все-таки излишне романтичен - режиссерские интерпретации опасно шифруют сюжет, особенно для непосвященного человека: концовка, где Камышев смотрит в лицо гимназистки, похожей на Оленьку, сопровождается музыкой пронзительной ностальгии, словно горькое сожаление об утраченном накатывает на Камышева. Режиссер вмонтировал в характер героя ту наполненность, которую сопровождает осознание драмы, которую сотворил своими руками, что неизменно влечет чувство горькой вины, и именно вина сводит его в могилу, как можно заключить из эпилога.
Чем руководствовался Лотяну, мне не ясно.

Может, потому что Лотяну наш "пациент"? Случайно попались воспоминания фоторедактора Анны Семеновны ИТЕНБЕРГ, она работала в главном киножурнале СССР «Советский Экран».
Роман с Эмилем Лотяну - одно из самых прекрасных воспоминаний в моей жизни. Сначала был Кишинев, позже он снял для меня домик в Дубоссарах. Мужчина Лотяну был сказочный. В постели он был просто ураган, но даже не это главное. Он так умел себя преподнести, такие стихи читал (их он сочинял сам), что казалось - ты самая прекрасная женщина на земле. А потом Эмиль приступил к съемкам нового фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Беляева заблистала в «Ласковом звере», у них вспыхнул бурный роман, в результате которого она родила ему сына (разница в возрасте 25 лет). Я продолжала общаться с Эмилем, но наши отношения плавно перетекли в дружеские.... Мы даже с Галей вполне по-приятельски общались. Во время съемок фильма «Анна Павлова» Беляева мне с горечью призналась: «Аня, я его очень люблю, но это страшный человек! Он меня как будто специально мучает, заставляя сниматься по десять дублей подряд!» В результате она от Эмиля ушла.

Вот именно превратное.

Все перечисленные добродетели любви относятся к любви " агапэ"- безусловной любви, которой нас любит Бог.И только Он умеет так любить. Это- эталон любви, недосягаемый для людей.

Агапэ-- древнегреческий; дохристианский период,античная философия.Если существовало слово,то,соответственно, и понятие(явление).Агапэ, филия,эрос и сторге.

Edited at 2018-06-02 12:24 am (UTC)

Это не философия, а просто древнегреческий язык, в котором разные виды любви обозначаются семью словами. В Новом Завете используются четыре перечисленных Вами слова : "агапэ"- безусловная любовь; "сторгэ"-родственная,родительская ; "филео"-братская, дружественная любовь;"эрос"- физическая, плотская любовь. Слово , обозначающее безусловную любовь как раз используется в приведенном выше отрывке. Это- Божья любовь, потому что это суть Бога,Его природа. А мы даже своих детей любим условно- до тех пор, пока они нам не напакостили.Религия совершенно превратно использует этот отрывок- как "дубинку" и прежде всего для женщин, подвергающихся насилию в семье.

Не только религия. Многие психологи тоже эту ''дубинку'' ооочень любят.

Комментарий от читательницы без аккаунта в ЖЖ

Возможно, мой вариант трактовки покажется слишком мрачным или изложение мысли слишком сумбурной, но вот к чему пришла я:
Камышев мне представляется психопатом или маньяком, знаете, такого типа, который действует под девизом «поймают или не поймают?», что еще может быть равнозначно «накажут или не накажут?». Есть такие дети, которые могут оборвать лапки пауку, обрезать ножницами фикус, обижать младших детей в доме или животных, ожидая реакции от взрослых, в основном от своих родителей. Возможно, они так делают, чтобы стать заметными? Мне кажется Камышев из этой породы людей.
Камышев ощущает себя по жизни сверхчеловеком, мыслит в стиле «я то ого-го! А они, жалкие людишки, никак не видят, какой я ого-го!» и при этом чувствует себя по жизни обделенным, поскольку ни золотых гор, ни толп славящих его людей вокруг отчего-то нет. А ведь он так этого хочет. Возможно, он как та самая Оленька в кривом зеркале с ее мечтой умереть красиво- только в его случае это желание сделать что-нибудь эффектное, чтобы все ахнули. Жить то он хочет.
Не помню, упоминалось ли в произведении его детство, но возникло ощущение, что мысль о собственной исключительности, а вместе с тем и желание, чтобы это заметили окружающие, с ним с самого детства.

Возможно, он как та самая Оленька в кривом зеркале с ее мечтой умереть красиво- только в его случае это желание сделать что-нибудь эффектное, чтобы все ахнули. Жить то он хочет.

Не, Оленька истероид. Деструктив из другой оперы.

Edited at 2018-06-04 11:05 am (UTC)

Пишет читательница без аккаунта в ЖЖ-2

Есть еще одна любопытная особенность, на которую я обратила внимание.
Камышев вроде бы и пишет искренне и делится с редактором размышлениями о своих мотивах и характере, но на бумаге он описывает свои мысли так, как если бы они были рассчитаны на читателя/зрителя/слушателя, были бы прочитаны и растолкованы именно в нужном ему ключе. Что он на самом деле думает- об этом можно только догадываться. И при разговоре он идет дальше и утверждает, что по тексту разбросал подсказки, жалуясь что никому до селе не удалось его разгадать. То самое «поймайте меня! Заметьте меня!». То есть ему нужно подтверждение извне своего «ого-го». Он «ого-го» по жизни давно и на всю голову. Совершив убийство Оленьки, избавившись от свидетеля, подведя под монастырь Урбенина, носить в себе это ощущение целых 8 лет, чтобы написать об этом и упросить прочитать произведение редактора (как же, не поймали, не заметили!). Если не заметили, значит, надо сделать так чтобы заметили- нужен человек, который бы догадался.

При этом он выдает такие фразы «На похоронах Ольги я так ревел и такие истерики со мной делались, что даже слепые могли бы узреть истину... Я не виноват, что они... глупы.».
И тут же не может не поделиться своим «успехом» с редактором: «И я написал эту повесть — акт, по которому только недалекий затруднится узнать во мне человека с тайной... Что ни страница, то ключ к разгадке... Не правда ли? Вы, небось, сразу поняли... Когда я писал, я брал в соображение уровень среднего читателя...», «И теперь словно легче стало, — усмехнулся Камышев, — вы глядите на меня теперь как на необыкновенного, как на человека с тайной, — и я чувствую себя в положении естественном...». А ведь в начале повествования появился таким скормняшкой, смиренно просящим прочитать повесть.

НЕ имеет этот текст ничего общего с тем, что надо терпеть деструктив. Я про НЗ.

Пишет читательница без аккаунта в ЖЖ-2

Камышев как человек состоит из трех слоев (ага, лучок хренов):
Первый слой- его книжный вариант, который прочитал редактор, текст был написан именно с расчетом на читателя, в нем мало настоящего Камышева- только то что он позволяет про него узнать. Редактор видит несоответствие образа, описанного в книге- многие поступки не вяжутся с другими, с его характером в конце концов. Наметанному глазу показались многие места странными;
Второй слой- какой он в повседневной жизни, каким его видят окружающие (и с кем беседует редактор). А видят они ровно то, что им позволяет увидеть Камышев. Если абстрагироваться от наружности Камышева, то это малоприятный субъект, который любит попинывать словесно окружающих. Не настоящий пока, но уже ближе к истине;

Третий слой- сердцевина- настоящий Камышев, труъ Камышев, который никому не показывается, разве что мельком проскакивает через второй слой при разговоре с редактором. Этот слой полностью только для себя любимого, его настоящее обличие. Он настолько прется от своей исключительности, что все остальные ему кажутся статистами третьего плана, стоящими у задника ближе к закулисью. Время от времени по мере необходимости он может достать какого-нибудь человечка и поместить на второй план, чтобы свет рампы даже на него не падал, искренне полагая для себя, что хватит с человечка и такого щедрого жеста. Человечек ведь приближен к божественной особе- может стоят с ним почти рядом. Покажись труъ Камышев на люди- его бы пристрелили из гуманных соображений ради спасения человечества. Он действительно опасен. И вот тут я жалею, что он не встретился в свое время с фон Кореном, тогда бы у фон Корена был бы реальный шанс на примере Камышева доказать свою теорию про истребление ради общего блага.

Так труъ Камышев поставил к себе поближе редактора, чтобы тот увидел величие и пал ниц, но вот беда, редактор хоть и выдал реакцию, да не такую, на которую рассчитывал Камышев, а как же- оценить замысел, понять какой великий ум перед ним стоит и ломает комедию, простой смертный неспособен. Потому что действительно не понимает, для чего Камышев это делает. Просто потому что «Ого-го, заметьте меня! Я велик!». При желании он бы мог шокировать и дальше, но возможно в очередной раз пришел к выводу, что все вокруг него глупы, что этот редактор просто не дорос до того, чтобы в полной мере оценить Камышева, а может действительно ему пора было ехать.
Неудивительно, что после разговора с ним редактор почувствовал себя плохо- редактору открылась бездна, которая смотрит из под маски внешне привлекательного и даже обаятельно человека. Такое вот несоответствие внешнего ивнутреннего.

Словом, Камышев, это не человек. Это какое-то существо в оболочке человека, лишенное понятия что такое быть человеком. Он лелеет и любит только себя, никогда не жалеет никого кроме себя, для него есть только «я» возведенное в абсолют. Ему просто неинтересны люди как таковые, но вот беда- они кругом и всюду. И почему люди, такие ущербные, простые смертные, могут быть отчего-то куда успешнее и счастливее него?

Пишет читательница без аккаунта в ЖЖ-3

Не знаю, сколько вариантов издания текста Чехова, но я читала вариант со сносками-размышлениями редактора (как в свое время у де Лакло, когда «Опасные связи» были оформлены как изданная переписка настоящих людей):
«Тут в рукописи Камышева зачеркнуто сто сорок строк. — А. Ч.»,
«Всё это наивно только на первый взгляд. Очевидно, Камышеву нужно было дать понять Ольге, какие тяжелые последствия для убийцы будет иметь ее сознание. Если ей дорог убийца, ergo — она должна молчать. — А. Ч.», (кстати поэтому версию запугивания Оленьки я не совсем разделяю).
И вот при виде таких сносок, создается впечатление реалистичности рукописи, которую читал и правил редактор, и делается не по себе при мысли, что это могло произойти на самом деле.
Единственный момент - я не уверена, что граф у него в извозчиках служит. В самом произведении просто сказано «Но... однако, уже три часа, и меня ждут на извозчике...», «кстати: не хотите ли поглядеть графа Карнеева? Вон он, на извозчике сидит! Я подошел к окну и взглянул в него... На извозчике, затылком к нам,
сидела маленькая, согбенная фигурка в поношенной шляпе и с полинявшим воротником. Трудно было узнать в ней участника драмы!», думаю, что граф просто сидел в карете (на извозчике, как тогда выражались) если бы он поступил в услужение, Камышев не преминул бы этим похвалиться, вот, мол, негодный сейчас мне служит, а так он просто отметил «сидит, жалкий, хочу его наказать=добить подачкой сына Убренина». Да и невозможно, чтобы граф стал прислугой- в те времена это было бы просто нереально. Приживалой- да, служащим в какой-нибудь конторе (раз уж есть образование)-да, но никак не кучером. Для того времени это был такой нонсенс, что его бы общественность упекла в лечебницу, искренне считая, что граф сошел с ума.

?

Log in

No account? Create an account