?

Log in

No account? Create an account

Перверзные нарциссисты, психопаты


Previous Entry Share Next Entry
"Ласковый и нежный зверь" Сергей Камышев. Окончание
tanja_tank
...Но «отцвели сирень и тюльпаны, а с ними суждено было отцвести и восторгам любви».

В общем, Оленька бросает неотразимого бонвивана Камышева после пары встреч урывками.

«Она продолжала любить меня, но после того посещения, которое было описано в предыдущей главе, она была у меня еще не более двух раз, а встречаясь со мной вне моей квартиры, как-то странно вспыхивала и настойчиво уклонялась от ответов на мои вопросы.

На мои ласки она отвечала горячо, но ответы ее были так порывисты и пугливы, что от наших коротких рандеву оставалось в моей памяти одно только мучительное недоумение».

(...)
«Я видел, как граф тайком пожимал руку Ольге, всякий раз встречавшей его дружеской улыбкой, а провожавшей презрительной гримасой. Раз даже, желая показать, что между им и мною нет тайн, он поцеловал ее руку при мне.

— Какой болван! — прошептала она мне на ухо, вытирая свою руку.
— Послушай, Ольга! — сказал я по уходе графа. — Мне кажется, что тебе хочется что-то сказать мне. Хочется?
Я пытливо взглянул на ее лицо. Она вспыхнула и пугливо замигала глазами, как кошка, пойманная в воровстве.
— Ольга, — сказал я строго, — ты должна сказать мне! Я этого требую!
— Да, я хочу тебе кое-что сказать, — зашептала она, сжимая мне руку. — Я тебя люблю, жить без тебя не могу, но... не езди ко мне, милый мой! Не люби меня больше и говори мне «вы». Я не могу уж продолжать... Нельзя... И не показывай даже виду, что ты меня любишь».



Проигранные "ставки" Камышева

Ну дела! Камышева бросили! Ощущение пробела величия нарастает в нем, а вместе с ним растет и ярость. А «ничтожество» Карнеев, меж тем, оказывает знаки внимания другой женщине, которую Камышев считает полностью подвластной себе — Наде Калининой.

«Наденька Калинина удостоилась в этот вечер особенного графского внимания. Он вертелся возле нее весь вечер, рассказывал ей анекдоты, острил, кокетничал... а она, бледная, замученная, кривила свой рот в насильственную улыбку.
Мировой Калинин все время наблюдал за ними, поглаживал бороду и значительно кашлял. Ухаживанье графа было ему по нутру. У него зятем граф! Что может быть слаще этой мечты для уездного бонвивана? После того, как начались ухаживанья графа за его дочерью, он вырос в своих глазах на целый аршин. А какими величественными взглядами измерял он меня, как ехидно покашливал, когда беседовал со мною! «Ты вот, мол, поцеремонился, ушел, а мы — наплевать! — Теперь у нас граф есть!»


Во всем и во всех Камышев видит стремление «уесть» его, что-то ему «доказать», «указать свое место». И надо же, опять складывается так, что во всем его обходит «ничтожный» граф.

Раздираемый завистью и злобой, Камышев околачивается в усадьбе Карнеева, ища случая уязвить его и Ольгу.

«После обеда, гуляя в саду, я встретился с Ольгой. Увидев меня, она страшно покраснела и — странная женщина — засмеялась от счастья. Стыд на ее лице смешался с радостью, горе с счастьем. Поглядев на меня искоса, она разбежалась и, не говоря ни слова, повисла мне на шею.
— Я люблю тебя, — зашептала она, сжимая мою шею. — Я по тебе так соскучилась, что если бы ты не приехал, то я бы умерла.
Я обнял ее и молча повел к беседке. Через десять минут, расставаясь с нею, я вынул из кармана четвертной билет и подал ей. Она сделала большие глаза.
— Зачем это?
— Это я плачу тебе за сегодняшнюю любовь.
Ольга не поняла и продолжала глядеть на меня с удивлением.
— Есть, видишь ли, женщины, — пояснил я, — которые любят за деньги. Они продажные. Им следует платить деньги. Бери же! Если ты берешь у других, почему же не хочешь взять от меня? Я не желаю одолжений!
Как я ни был циничен, нанося это оскорбление, но Ольга не поняла меня. Она не знала еще жизни и не понимала, что значит «продажные» женщины».


Конечно, не обходится без лицемерных вздохов:

«Мысль о судьбе Урбенина была для меня всегда тяжела; теперь же, когда перед моими глазами гарцевала погубившая его женщина, эта мысль породила во мне целый ряд тяжелых мыслей... Что станется с ним и с его детьми?»

Как мы видим позднее, эта «обеспокоенность» судьбой Урбенина не помешала Камышеву подвести его под каторгу и лишить детей отца.

Убийство как «необыкновенное дело»

Камышев признает, что гневлив, и что ему трудно удерживать себя в руках:

«В минуты гнева я не умею себя сдерживать. Не знаю, что бы еще пришлось Ольге выслушать от меня, если бы она, повернувшись ко мне спиной, не отошла».

В то же время Камышев гордится своей способностью убить. Как и Раскольников, в отличие от «твари дрожащей» «право имеющий», Камышев считает убийство «необыкновенным делом», на которое, видимо, способен только «необыкновенный» человек.

...Обстоятельства убийства Ольги я разобрала в предыдущих постах. Напомню, что Камышев не планировал этого делать. Отправляясь за Ольгой в лес, он намеревался садировать ее словесно - «жалить», по его выражению. Но меткий пинок Ольги по распухшему изболевшемуся эго, подступивший мощной волной нарциссический стыд и как следствие неконтролируемый гнев

Впрочем, Камышев быстро приходит в чувство и начинает путать следы. Так, он вытирает руки в крови об кафтан пьяного мужика, отсыпающегося поблизости. Этого свидетеля, который вдруг некстати начнет совмещать пазлы, Камышев задушит в СИЗО. Это спланированное убийство он свалит на Урбенина. Таким образом, он способен и на импульсивное, и на преднамеренное убийство.

...Большое спасибо, что напомнили мне про финты Камышева, направленные на запутывание следствия — а именно, искусственное затягивание расследования и давление на умирающую Ольгу.

«Я подошел к кровати... Глаза Ольги были обращены на меня.
— Где я? — спрашивала она.
— Ольга Николаевна! — начал я. — Вы узнаёте меня?
Ольга несколько секунд поглядела на меня и закрыла глаза.
— Да! — простонала она. — Да!
— Я судебный следователь. Имел честь быть с вами знаком и даже, если припомните, был шафером на вашей свадьбе...
— Это ты? — прошептала Ольга, протягивая вперед левую руку. — Сядь...
— Я следователь... — продолжал я. — Если помните, я присутствовал на охоте... Как вы себя чувствуете?
— Задавайте вопросы по существу! — шепнул мне земский врач. — Я не ручаюсь, что сознание будет продолжительно...
— Прошу, пожалуйста, не учить! — обиделся я. — Я знаю, что мне говорить... Ольга Николаевна, — продолжал я, обращаясь к Ольге, — вы потрудитесь припомнить события истекшего дня. Я помогу вам... В час дня вы сели на лошадь и поехали с компанией на охоту... Охота продолжалась часа четыре... Засим следует привал на опушке леса... Помните?
— И ты... и ты... убил.
— Кулика?
После того, как я добил подстреленного кулика, вы поморщились и удалились от компании... Вы пошли в лес... Теперь потрудитесь собрать все свои силы, поработать памятью. В лесу во время прогулки вы потерпели нападение от неизвестного нам лица. Спрашиваю вас как судебный следователь, это кто был?
Ольга открыла глаза и поглядела на меня.
— Назовите нам имя этого человека! Здесь, кроме меня, трое...
Ольга отрицательно покачала головой.
— Вы должны назвать его, — продолжал я. — Он понесет тяжелую кару... Закон дорого взыщет за его зверство! Он пойдет в каторжные работы... Я жду.
Ольга улыбнулась и отрицательно покачала головой. Дальнейший допрос не привел ни к чему. Больше я не добился от Ольги ни одного слова, ни одного движения. В без четверти пять она скончалась».


Обычно этот отказ Ольги обличить Камышева трактуют как проявление ее любви и великодушия. Мол, умирая, она как бы отпускает любимому убийце его грех и не хочет, чтобы он понес тяжелое наказание.

Мне же думается так: умирать Ольга не собиралась. Скорее всего, она не понимала тяжести своего состояния. Какая же месть от Камышева может ее ждать, если она укажет на него? В том, что он способен на все, она уже убедилась. И сейчас, в беспомощном состоянии, она не способна защищаться, вздумай Камышев добить ее как опасного свидетеля. Поэтому самое верное — дать понять убийце, что она его не выдаст.

Подсчитаем — прослезимся

Так сколько же человек убил Камышев прямо или косвенно? Давайте считать.
Ольга — раз.
Кузьма — два.
Урбенин подведен под каторгу и погиб там. Без отца остались двое детей.
Разбита жизнь Нади Калининой.
Утрачены надежды на счастье с любимой девушкой у доктора Вознесенского.

А сколько плохого сделано просто по ходу пьесы! Например, Камышев выслеживает, куда прячет деньги Франц, садовник графа Карнеева и опустошает тайник, сваливая эту и другие кражи в доме Карнеева на старую служанку Сычиху.

А пропавшие из дома Карнеева деньги и драгоценности, о чем сообщает в письме Камышеву цыганка Тина? В повести как-то «не докручен» этот момент, но меня терзают смутные сомненья, что это дело рук Камышева, которое он спихнул на Пшехоцкого.

А убитый в ярости попугай?..

А чуть не прибитый веслом мужик Карнеева?..

...И вот с трагических событий проходит восемь лет, но Камышеву эта история не дает покоя. Сожаление? Раскаяние? Как бы не так. Его распирает от самодовольства, как ловко он ушел от наказания и подвел под каторгу невиновного, да вот беда: никто так и не знает, как он, Камышев, дьявольски хитер, ловок и вообще, крут!

И он придумывает оригинальный способ и нарцресурс получить, и прямого признания избежать. Он пишет повесть и приносит ее редактору журнала. Догадается или нет? Эта игра в «найди меня» волнующе щекочет психопатические нервы.

«Все восемь лет я чувствовал себя мучеником. Не совесть меня мучила, нет! Совесть — само собой... да и я не обращаю на нее внимания: она прекрасно заглушается рассуждениями на тему о ее растяжимости. Когда рассудок не работает, я заглушаю ее вином и женщинами. У женщин я имею прежний успех — это à propos.

Мучило же меня другое: всё время мне казалось странным, что люди глядят на меня, как на обыкновенного человека; ни одна живая душа ни разу за все восемь лет пытливо не взглянула на меня; мне казалось странным, что мне не нужно прятаться; во мне сидит страшная тайна, и вдруг я хожу по улицам, бываю на обедах, любезничаю с женщинами! Для человека преступного такое положение неестественно и мучительно.

Я не мучился бы, если бы мне приходилось прятаться и скрытничать. Психоз, батенька! В конце концов на меня напал какой-то задор... Мне вдруг захотелось излиться чем-нибудь: начхать всем на головы, выпалить во всех своей тайной... сделать что-нибудь этакое... особенное...

И теперь словно легче стало, — усмехнулся Камышев, — вы глядите на меня теперь как на необыкновенного, как на человека с тайной, — и я чувствую себя в положении естественном…»


И последний штрих — Камышев «уничтожил» и графа Карнеева. Тот разорился и теперь служит у Камышева кучером. Наконец-то «прихвостень-собутыльник» Камышев «возвысился» над богатым и знатным человеком...

«— Кстати: не хотите ли поглядеть графа Карнеева? Вон он, на извозчике сидит!
Я подошел к окну и взглянул в него... На извозчике, затылком к нам, сидела маленькая, согбенная фигурка в поношенной шляпе и с полинявшим воротником. Трудно было узнать в ней участника драмы!»


А фантазия Камышева по-прежнему генерирует гаденькие планы.

«— Узнал я, что здесь, в Москве, в номерах Андреева, живет сын Урбенина, — сказал Камышев. — Хочу устроить так, чтобы граф принял от него подачку... Пусть хоть один будет наказан!»

Но сколько бы ни хорохорился Камышев, сколько бы ни восхищался собственным коварством и умением обтяпывать делишки, а жизнь-то его пуста и безрадостна… Вот сейчас сорвал толику нарцресурса в виде отвращения редактора, разгадавшего его тайну. И ненавистный-то граф у него в прислугах, так что он его наконец «сделал». И женщины по-прежнему без ума. Но что-то все не то и не так...

«Для тех же, кто дает волю своим жалким, опошляющим душу страстям в святые дни весны и молодости, нет названия на человеческом языке. За пулей следует могильный покой, за погубленной молодостью следуют годы скорби и мучительных воспоминаний. Кто профанировал свою весну, тот понимает теперешнее состояние моей души.

Я еще не стар, не сед, но я уже не живу. Психиатры рассказывают, что один солдат, раненный при Ватерлоо, сошел с ума и впоследствии уверял всех и сам в то верил, что он убит при Ватерлоо, а что то, что теперь считают за него, есть только его тень, отражение прошлого. Нечто похожее на эту полусмерть переживаю теперь и я…»



  • 1

Пишет читательница без аккаунта в ЖЖ-3

Не знаю, сколько вариантов издания текста Чехова, но я читала вариант со сносками-размышлениями редактора (как в свое время у де Лакло, когда «Опасные связи» были оформлены как изданная переписка настоящих людей):
«Тут в рукописи Камышева зачеркнуто сто сорок строк. — А. Ч.»,
«Всё это наивно только на первый взгляд. Очевидно, Камышеву нужно было дать понять Ольге, какие тяжелые последствия для убийцы будет иметь ее сознание. Если ей дорог убийца, ergo — она должна молчать. — А. Ч.», (кстати поэтому версию запугивания Оленьки я не совсем разделяю).
И вот при виде таких сносок, создается впечатление реалистичности рукописи, которую читал и правил редактор, и делается не по себе при мысли, что это могло произойти на самом деле.
Единственный момент - я не уверена, что граф у него в извозчиках служит. В самом произведении просто сказано «Но... однако, уже три часа, и меня ждут на извозчике...», «кстати: не хотите ли поглядеть графа Карнеева? Вон он, на извозчике сидит! Я подошел к окну и взглянул в него... На извозчике, затылком к нам,
сидела маленькая, согбенная фигурка в поношенной шляпе и с полинявшим воротником. Трудно было узнать в ней участника драмы!», думаю, что граф просто сидел в карете (на извозчике, как тогда выражались) если бы он поступил в услужение, Камышев не преминул бы этим похвалиться, вот, мол, негодный сейчас мне служит, а так он просто отметил «сидит, жалкий, хочу его наказать=добить подачкой сына Убренина». Да и невозможно, чтобы граф стал прислугой- в те времена это было бы просто нереально. Приживалой- да, служащим в какой-нибудь конторе (раз уж есть образование)-да, но никак не кучером. Для того времени это был такой нонсенс, что его бы общественность упекла в лечебницу, искренне считая, что граф сошел с ума.

  • 1