Перверзные нарциссисты, психопаты (tanja_tank) wrote,
Перверзные нарциссисты, психопаты
tanja_tank

Category:

Николя «Вуаля» Иванов, или Чехов о нарциссической депрессии

Долго я писала этот анализ… И то не совсем стройным он получился, но надеюсь, я все же смогла донести до вас свою идею.

(на фото: в роли Иванова - Алексей Серебряков)

...«Иванов» - одна из самых трудных для понимания пьес Чехова. Первую ее редакцию он написал в 27 лет (1887), всего за десять дней, и сразу же ее начали ставить в театре. Через полтора месяца Чехов писал:

«Мне кажется, что я весь ноябрь был психопатом. В голове такое умопомрачение… После пьесы я так утомился, что потерял способность здраво мыслить и дельно говорить».

Показательный пример, как работа над деструктивным, непонятным образом опустошает душу самого художника — временно, конечно, но все же.

Новая работа Чехова вызвала большой резонанс.

«На пьесу было написано много резких рецензий известными тогда критиками. Её называли "глубоко безнравственной, нагло-цинической путаницей понятий", "отвратительнейшей стряпнёй". В герое пьесы видели "не героя переживаемого … времени", а "отъявленного негодяя, которому нет названия", "заведомого мерзавца", "вопиющего мерзавца", - пишет психиатр Александр Магалиф в статье «Жизнь в депрессии. Психопатологический портрет главного героя пьесы А.П.Чехова «Иванов» (к ней я еще вернусь).

Рецензенты едко нападали на "тоску", "уныние" и "усталость" Иванова, а чеховские мысли называли "неправдоподобными и утрированными". Они упрекали Чехова в том, что не только сам Иванов "не видит причин, которые привели его к погибели, не видит их и читатель".

И действительно, очень трудно понять эти причины. Ну не укладывается в голове, как молодой, неглупый, еще вчера вдохновленный жизнью человек вот так необъяснимо, иррационально, тяжело и беспросветно захандрил. Что ему не так? Отчего он «расклеился»? Мозг просто взрывается в поиске причин и не находит их снова и снова…

Не лишний человек

Конечно, не обошлось без примерки на Иванова одежки «лишнего человека», чьи недюжинные силы скованы «не тем временем» и «пошлой средой». В то же время некоторые критики понимали, что причины депрессии и самоубийства Иванова — не социальные, а психологические. И он действительно никакой не «лишний человек» (да и вообще, есть ли «лишние люди»?), и никакая среда его не заела.

Сам Чехов понимал драму Иванова как драму целого поколения "надломленных, тоскующих" людей, живущих "без веры, без цели", но рвущихся к ним. Он не ведет речи ни о каких «лишних людях» и «заевшей среде» - и ясно доносит это устами самого Иванова, который насмешливо отрицает подобные предположения. Он понимает, что дело — не в «среде», не в окружающей «пошлости», а в нем самом...

Наиболее глубокие критики предлагали трактовать образ с точки зрения душевной патологии:

"Видеть в Иванове изображение какого-то общественного типа, якобы усмотренного и пойманного автором, совершенно не верно, так как Иванов - не новый тип, а субъект психически больной. Он совершенно необъясним, потому что пьеса отдаёт больничною хроникой душевной болезни и в ней чувствуется как бы патологическое исследование в драматической форме".

Похожего мнения придерживается и советский литературовед Александр Скафтымов:

«Характерно, что автор объясняет состояние своего героя исключительно чувствами биологической усталости. Устанавливая симптомы болезни, Чехов не видит её социальных источников. Он рассуждает исключительно в плане субъективной психологии.
(...)
К Иванову такие категории, как подлец или не подлец, оказываются совсем не применимыми. Источники и мотивы его поведения оказываются вне соображений, которые можно было бы морально квалифицировать. Иванов совершает поступки иногда объективно вредные, поступки и дурные, но это складывается помимо его воли. Недовольство собою, сознание собственной вины его ещё более оправдывает и подлецом его назвать никак нельзя.
Но он всё же для окружающих тяжёл, социально бесполезен — нельзя назвать его и хорошим. Он ни дурной, ни хороший, он больной человек. Такова точка зрения автора, как она раскрывается из всей концепции пьесы.
(...)
Он не виноват, виновата жизнь, которая привела его в негодность. Но он все же негоден, вреден, непривлекателен и проч. Вот мысль Чехова»
.

В то же время, описывая развитие депрессии своего героя, Чехов, вероятно, и сам не до конца понимал ее причины. Скорее, он «фотографировал» явление, предлагая нам дальше думать самим. Он писал издателю Суворину:

"Иванов, дворянин, университетский человек, натура легко возбуждающаяся, горячая, сильно склонная к увлечениям, честная и прямая. Но едва дожил он до 30-35 лет, как начинает уже чувствовать утомление и скуку. Он ищет причин вне и не находит; начинает искать внутри себя и находит одно только неопределенное чувство вины...".

«Экзистенциальная — немотивированная и необъяснимая — тоска преследует Иванова, - читаем в одной из рецензий. - Общение с людьми воспринимается им как тяжкая обязанность; необходимость заниматься хозяйством — как бессмысленное и никчемное занятие; общественные обязанности «непременного члена по крестьянским делам присутствия» — как суета и абракадабра.

История русского интеллигента 19 века, задыхающегося среди тонущего в пошлости общества. Главный герой этой истории — Иванов — человек, который приносит несчастье всем, кто его окружает. Его присутствие, будто необъяснимая напасть рушит чужие судьбы. Он и сам с собой не в мире, но обрести гармонию ему не дано».


Нет, не в «пошлости» окружения дело — никто не мешает Иванову искать иного окружения (да и чем ему "не те" Анна Петровна, Шура Лебедева, доктор Львов... тот же Павел Лебедев, в конце концов?). История убийственной тоски Иванова — это история смерти при жизни, история пожирающих заживо стыда и вины, история пробела величия, ямы ничтожности, из которой уже не выбраться. Тот же Скафтымов тонко подмечает, что Иванов утратил «чувство жизни»...

К образу Иванова очень сложно подобрать ключи. Такой несчастный, безнадежный, усталый, жалкий и вместе с тем притягательный герой. «Видимо, что-то случилось», «что-то пошло не так», «жизнь дала трещину»… Хочется «обнять и плакать», «возродить к жизни» - чем, собственно, и занималась безуспешно невеста Иванова, Шурочка Лебедева.

Образ Иванова таков, что постоянно спрашиваешь себя: а так ли плох это человек? А не жестока ли ты к нему?..

Давайте же шаг за шагом проанализируем то, что Чехов на 50 страницах рассказал нам об Иванове и о том, как он дошел до жизни такой.

Без цели, без трудов

Итак, дворянину Николаю Алексеевичу Иванову 35 лет. У него свое поместье, где всего несколько лет назад он пытался внедрить «инновационную» форму хозяйствования. Но недолго он горел этим. Почему-то сдулся.

Нет, понятно, что в течение жизни мы можем пересматривать свои взгляды и идеи. Но на смену одним, мотивированно (!) отвергнутым, приходят другие, отобранные так же мотивированно. Иванов же просто забил на усадьбу. Разочаровался в «рациональном хозяйстве», так его и не наладив, и бросил хозяйствовать вообще.

Есть у Иванова и служба. Когда-то он закончил университет и сейчас значится «непременным членом по крестьянским делам присутствия». Именно что значится. Единственное упоминание о том, что у Иванова есть служба, мы встречаем только в начале пьесы, где Чехов перечисляет действующих лиц. И еще Иванов вскользь упоминает, что такого-то числа получит жалованье. Но сам же говорит, что проводит дни в безделье.

Все, больше о службе ничего. Очень похоже на чеховского же героя Ивана Лаевского («Дуэль»), у которого «казенные пакеты неделями лежат нераспечатанными», а он играет в карты, ездит по пикникам и множит долги.

Денежные дела Иванова сильно расстроены, но незаметно, что он намерен как-то приводить их в порядок. Все пущено на самотек. Он набрал в долг у соседки Лебедевой девять тысяч, но не может заплатить даже проценты. Ему не из чего рассчитаться с рабочими, но меж тем, работы заказываются. По всему видно, что Иванов не боится и не стыдится должать - и должать много.

«Боркин (управляющий). Ах, да! Чуть было не забыл... Пожалуйте восемьдесят два рубля!.. Иванов. Какие восемьдесят два рубля?
Боркин. Завтра рабочим платить.
Иванов. У меня нет.
Боркин. Покорнейше благодарю! (Дразнит.) У меня нет... Да ведь нужно платить рабочим? Нужно?
Иванов. Не знаю. У меня сегодня ничего нет. Подождите до первого числа, когда жалованье получу».


Инфантильная позиция...

«Боркин. Вот и извольте разговаривать с такими субъектами!.. Рабочие придут за деньгами не первого числа, а завтра, утром!..
Иванов. Так что же мне теперь делать? Ну, режьте меня, пилите... И что у вас за отвратительная манера приставать ко мне именно тогда, когда я читаю, пишу или...»


А вот уже начались манипуляции. Режьте меня, бедного, пилите и рвите на части. И пристают-то к нему не вовремя. А «вовремя» у таких людей и не бывает...

Денег нет — зато при Иванове живет на всем готовом его дядя, 62-летний Матвей Шабельский. Совершенно откровенный нарцисс, которого даже разбирать неинтересно.

Жена Иванова, Анна Петровна очень больна. Пять лет назад она была Саррой, но отказалась и от имени, и от своей семьи из-за любви к Иванову. Вернее, она не отказывалась — это родители от нее отказались, осудив этот брак. Вот как сам Иванов рассказывает их «историю любви».

«Анюта замечательная, необыкновенная женщина... Ради меня она переменила веру, бросила отца и мать, ушла от богатства, и если бы я потребовал еще сотню жертв, она принесла бы их, не моргнув глазом. Нус, а я ничем не замечателен и ничем не жертвовал. Впрочем, это длинная история... Вся суть в том, милый доктор (мнется), что... короче говоря, женился я по страстной любви и клялся любить вечно, но... прошло пять лет, она все еще любит меня, а я... (Разводит руками.)

Вы вот говорите мне, что она скоро умрет, а я не чувствую ни любви, ни жалости, а какую-то пустоту, утомление. Если со стороны поглядеть на меня, то это, вероятно, ужасно; сам же я не понимаю, что делается с моею душой...»


Итак, Анна Петровна умирает от чахотки, а Иванов и палец о палец не ударяет, чтобы скрасить последние недели, месяцы ее жизни. Какой знакомый неглект…

«Иванов (закрывает книгу). Что, доктор, скажете?

Доктор Львов (оглядываясь на окно). То же, что и утром говорил: ей немедленно нужно в Крым ехать.

Иванов. Чтобы ехать в Крым, нужны средства. Допустим, что я найду их, но ведь она решительно отказывается от этой поездки...

Львов. Да, отказывается. (…) Она не соглашается ехать в Крым, но с вами она поехала бы.

Иванов (подумав). Чтобы ехать вдвоем, нужны средства. К тому же, мне не дадут продолжительного отпуска. В этом году я уже брал раз отпуск...

Львов. Допустим, что это правда. Теперь далее. Самое главное лекарство от чахотки — это абсолютный покой, а ваша жена не знает ни минуты покоя. Ее постоянно волнуют ваши отношения к ней. Простите, я взволнован и буду говорить прямо. Ваше поведение убивает ее. Николай Алексеевич, позвольте мне думать о вас лучше!..

Иванов. Все это правда, правда... Вероятно, я страшно виноват, но мысли мои перепутались, душа скована какою-то ленью, и я не в силах понимать себя. Не понимаю ни людей, ни себя
(...)

Львов (волнуясь). Николай Алексеевич, я выслушал вас и... и, простите, буду говорить прямо, без обиняков. В вашем голосе, в вашей интонации, не говоря уж о словах, столько бездушного эгоизма, столько холодного бессердечия... Близкий вам человек погибает оттого, что он вам близок, дни его сочтены, а вы... вы можете не любить, ходить, давать советы, рисоваться... Не могу я вам высказать, нет у меня дара слова, но... но вы мне глубоко несимпатичны!..

Иванов. Может быть, может быть... Вам со стороны виднее... Очень возможно, что вы меня понимаете... Вероятно, я очень, очень виноват... Вы, доктор, не любите меня и не скрываете этого. Это делает честь вашему сердцу... (Уходит в дом.)»


(на фото: в роли Анны Петровны - Анна Дубровская)

Анна Петровна умирает в изоляции и практически полностью отвергнутая мужем. Она умоляет его уделить ей внимание, но Иванов бежит от нее.

«Анна Петровна. Коля, милый мой, останься дома!

Иванов (волнуясь). Голубушка моя, родная моя, несчастная, умоляю тебя, не мешай мне уезжать по вечерам из дому. Это жестоко, несправедливо с моей стороны, но позволяй мне делать эту несправедливость! Дома мне мучительно тяжело! Как только прячется солнце, душу мою начинает давить тоска. Какая тоска! Не спрашивай, отчего это. Я сам не знаю. Клянусь истинным богом, не знаю! Здесь тоска, а поедешь к Лебедевым, там еще хуже; вернешься оттуда, а здесь опять тоска, и так всю ночь... Просто отчаяние!..

Анна Петровна. Коля... а то остался бы! Будем, как прежде, разговаривать... Поужинаем вместе, будем читать... (Обнимает его.) Останься!.. Я тебя не понимаю. Это уж целый год продолжается. Отчего ты изменился?

Иванов. Не знаю, не знаю...

Анна Петровна. А почему ты не хочешь, чтобы я уезжала вместе с тобою по вечерам?

Иванов. Если тебе нужно, то, пожалуй, скажу. Немножко жестоко это говорить, но лучше сказать... Когда меня мучает тоска, я... я начинаю тебя не любить. Я и от тебя бегу в это время. Одним словом, мне нужно уезжать из дому.

Анна Петровна. Тоска? понимаю, понимаю... Знаешь что, Коля? Ты попробуй, как прежде, петь, смеяться, сердиться... Останься, будем смеяться, пить наливку, и твою тоску разгоним в одну минуту. Хочешь, я буду петь? Или пойдем, сядем у тебя в кабинете, и потемках, как прежде, и ты мне про свою тоску расскажешь... У тебя такие страдальческие глаза! Я буду глядеть в них и плакать, и нам обоим станет легче... (Смеется и плачет.) Или, Коля, как? Цветы повторяются каждую весну, а радости — нет? Да? Ну, поезжай, поезжай...»


Так и не удается вымолить ни крохи внимания...

Разве трудно сделать радостными, легкими последние недели умирающего человека? Смягчить его страдания? Дать ему хотя бы видимость любви, раз уж «разлюбил»? Это не укладывается в голове доктора Львова, и он пытается вразумить Иванова.

«Вы, человек, которому она пожертвовала всем — и верой, и родным гнездом, и покоем совести, вы откровеннейшим образом и с самыми откровенными целями каждый день катаетесь к этим Лебедевым!
(...)
Вам нужна эта смерть для новых подвигов; пусть так, но неужели вы не могли бы подождать? Если бы вы дали ей умереть естественным порядком, не долбили бы ее своим откровенным цинизмом, то неужели бы от вас ушла Лебедева со своим приданым? Не теперь, так через год, через два, вы, чудный Тартюф, успели бы вскружить голову девочке и завладеть ее приданым так же, как и теперь... К чему же вы торопитесь? Почему вам нужно, чтобы ваша жена умерла теперь, а не через месяц, через год?..

Иванов. Мучение... Доктор, вы слишком плохой врач, если предполагаете, что человек может сдерживать себя до бесконечности. Мне страшных усилий стоит не отвечать вам на ваши оскорбления.

Львов. Полноте, кого вы хотите одурачить? Сбросьте маску.


Иванов. Умный человек, подумайте: по-вашему, нет ничего легче, как понять меня! Да? Я женился на Анне, чтобы получить большое приданое... Приданого мне не дали, я промахнулся и теперь сживаю ее со света, чтобы жениться на другой и взять приданое... Да? Как просто и несложно... Человек такая простая и немудреная машина... Нет, доктор, в каждом из нас слишком много колес, винтов и клапанов, чтобы мы могли судить друг о друге по первому впечатлению или по двум-трем внешним признакам. Я не понимаю вас, вы меня не понимаете, и сами мы себя не понимаем. Можно быть прекрасным врачом — и в то же время совсем не знать людей. Не будьте же самоуверенны и согласитесь с этим.

Львов. Да неужели же вы думаете, что вы так непрозрачны и у меня так мало мозга, что я не могу отличить подлости от честности?
(...) Я врач и, как врач, требую, чтобы вы изменили ваше поведение... Оно убивает Анну Петровну!

Иванов. Но что же мне делать? Что? Если вы меня понимаете лучше, чем я сам себя понимаю, то говорите определенно: что мне делать?

Львов. По крайней мере, действовать не так откровенно.

Иванов. А, боже мой! Неужели вы себя понимаете? (Пьет воду.) Оставьте меня. Я тысячу раз виноват, отвечу перед богом, а вас никто не уполномочивал ежедневно пытать меня...


Львов. А кто вас уполномочивал оскорблять во мне мою правду? Вы измучили и отравили мою душу. Пока я не попал в этот уезд, я допускал существование людей глупых, сумасшедших, увлекающихся, но никогда я не верил, что есть люди преступные осмысленно, сознательно направляющие свою волю в сторону зла... Я уважал и любил людей, но, когда увидел вас…»

Иванов ведет себя так, что ускоряет угасание Анны Петровны. Наверно, он фоново понимает, что усугубляет ситуацию, но в понимание и осознавание этого страшно и стыдно углубляться, ведь это новые приступы стыда и вины. И Иванов отрицает уверенность доктора в том, что он косвенный убийца.

А тут ведь и убивать не надо. Просто, условно, не дать вовремя лекарство, как пара слуг из «Десяти негритят», задумавших ускорить кончину своей хозяйки. .

Анна Петровна уходит, одинокая, брошенная, с ощущением того, что жизнь прожита фатально неправильно...

«Я, доктор, начинаю думать, что судьба меня обсчитала. Множество людей, которые, может быть, и не лучше меня, бывают счастливы и ничего не платят за свое счастье. Я же за всё платила, решительно за всё!.. И как дорого! За что брать с меня такие ужасные проценты?..
(...)
И начинаю я также удивляться несправедливости людей: почему на любовь не отвечают любовью и за правду платят ложью? Скажите: до каких пор будут ненавидеть меня отец и мать? Они живут за пятьдесят верст отсюда, а я день и ночь, даже во сне, чувствую их ненависть.

А как прикажете понимать тоску Николая? Он говорит, что не любит меня только по вечерам, когда его гнетет тоска. Это я понимаю и допускаю, но представьте, что он разлюбил меня совершенно! Конечно, это невозможно, ну — а вдруг? Нет, нет, об этом и думать даже не надо. Какие у меня страшные мысли!..»


На пике жестокости

К Иванову не можется быть слишком взыскательной и, возможно, жестокой. Да, от человека в глубокой депрессии странно требовать внимания к проблемам близких - он весь сосредоточен на своем состоянии. Но ведь у Иванова мы видим не просто апатию. Он жесток.

В Иванове можно бесконечно сомневаться и хотеть его оправдывать. Однако спасибо Чехову - дал пару совершенно однозначных акцентов. Например, для меня "моментом истины" стала вот эта беседа Иванова с женой. Анна Петровна застает его целующимся с Шурой Лебедевой и обличает:

«А, так вот ты какой! Теперь я тебя понимаю. Наконец-то я вижу, что ты за человек. Бесчестный, низкий... Помнишь, ты пришел и солгал мне, что ты меня любишь... Я поверила и оставила отца, мать, веру и пошла за тобою... Ты лгал мне о правде, о добре, о своих честных планах, я верила каждому слову...

Иванов. Анюта, я никогда не лгал тебе...»


(И не лгал ведь. Идеализировал. Все "честно" - а в результате безвременная смерть Анны Петровны, зачахшей в прямом смысле от тоски).

Анна Петровна. Жила я с тобою пять лет, томилась и болела от мысли, что изменила своей вере, но любила тебя и не оставляла ни на одну минуту... Ты был моим кумиром... И что же? Все это время ты обманывал меня самым наглым образом...

Иванов. Анюта, не говори неправды. Я ошибался, да, но не солгал ни разу в жизни... В этом ты не смеешь попрекнуть меня...

Анна Петровна. Теперь все понятно... Женился ты на мне и думал, что отец и мать простят меня, дадут мне денег... Ты это думал...


Иванов. О, боже мой! Анюта, испытывать так терпение... (Плачет.)

Анна Петровна. Молчи! Когда увидел, что денег нет, повел новую игру... Теперь я все помню и понимаю. (Плачет.) Ты никогда не любил меня и не был мне верен... Никогда!..

Иванов. Сарра, это ложь!.. Говори, что хочешь, но не оскорбляй меня ложью...


Анна Петровна. Бесчестный, низкий человек... Ты должен Лебедеву, и теперь, чтобы увильнуть от долга, хочешь вскружить голову его дочери, обмануть ее так же, как меня. Разве неправда?

Иванов (задыхаясь). Замолчи, ради бога! Я за себя не ручаюсь... Меня душит гнев, и я... я могу оскорбить тебя...

Анна Петровна. Всегда ты нагло обманывал, и не меня одну... Все бесчестные поступки сваливал ты на Боркина, но теперь я знаю — чьи они...


Иванов. Сарра, замолчи, уйди, а то у меня с языка сорвется слово! Меня так и подмывает сказать тебе что-нибудь ужасное, оскорбительное... (Кричит.) Замолчи, жидовка!..

Анна Петровна. Не замолчу... Слишком долго ты обманывал меня, чтобы я могла молчать…

Иванов. Так ты не замолчишь? (Борется с собою.) Ради бога...

Анна Петровна. Теперь иди и обманывай Лебедеву...

Иванов. Так знай же, что ты... скоро умрешь... Мне доктор сказал, что ты скоро умрешь...

Анна Петровна (садится, упавшим голосом). Когда он сказал?

Пауза.

Иванов (хватая себя за голову). Как я виноват! Боже, как я виноват! (Рыдает.)"


Вот она, эта чудовищная, убийственная фраза, после которой у меня не остается сомнений, кто есть таков Иванов.

...А почему так разгорячился-то? Потому что слишком точно определила все его ходы Анна Петровна. Определила и дала им название. Ходы, в которых сам Иванов не смел себе признаться, которые оправдывал, извинял и вуалировал благородными мотивами...

(Продолжение в следующем посте)

Tags: висхолдинг, идеализация, литературные герои, нарциссический гнев, нарциссический стыд, нарциссическое расстройство личности, неглект, обесценивание, обольщение, параллельные жертвы, пробел величия, утилизация
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments