?

Log in

No account? Create an account

Перверзные нарциссисты, психопаты


Previous Entry Share Next Entry
"Страстно-бесстрастный" Александр Блок. Часть 2
tanja_tank
Снежная Маска с «крылатыми» глазами

В 1906 году Блоку 26. Роман с актрисой Натальей Волоховой вызвал у него новый прилив поэтического вдохновения. Поэт создает цикл «Снежная маска», посвящая новой музе до шести стихов в день.

Люба вставила в свои стихи инициалы разлучницы – Н.Н.В., риторически спрашивая: «Зачем в наш стройный круг ты ворвалась, комета?..» Блок высоко оценив эту строчку жены, поставил ее эпиграфом к своему новому сборнику «Земля в снегу».

Как и в истории с Андреем Белым, вновь возник болезненный треугольник. Случайный знакомый забрел как-то к Блокам – там сидели Блок с женой и Волохова: «Какая-то странная напряженность чувствовалась в воздухе. Все в комнате делалось и говорилось как-то через силу»...

Внешне Люба дружила с Волоховой, обе были участницами общего богемного хоровода - театра Комиссаржевской. Люба сильно переживала: то тушевалась перед соперницей, то пыталась вступить с ней в борьбу – при явном несоответствии сил.

Блок в чаду страсти противоречил сам себе, говорил: «Влюбленность не есть любовь, я очень люблю Любу», на деле резко отстранялся от нее.

На предложение жены поехать вместе за границу, отрезал: «С тобой неинтересно». При всей ее любви к нему терпеть такое было трудно. Одновременно он признавал: «Люба ведет себя выше всяких похвал: бодра, не упрекает и не жалуется. Только замечает сокрушенно, хотя и не без кокетства: «Какая я рожа, до чего ж подурнела!»

Судя по ее дневникам и письмам, в начале семейной жизни Люба мечтала о самоутверждении и эмансипации, хотела «все создать сама». Она грезила о карьере трагической актрисы, разучивала вслух стихи символистов, чем раздражала Блока, не находившего в ней особого актерского таланта. Постепенно она теряла «самоуверенность и победоносность», и думала уже не о сцене, а о скромной «мастерской дамских платьев»:

«О, все было – и слезы, и театральный мой приход, и сцена. Но из этого ничего не получалось, так как трезвая Н.Н. в нашу игру не входила и с удивлением пережидала, когда же мы «проснемся», когда ее верный по существу муж сбросит маскарадную маску. На мой прямой вопрос хочет ли, может ли она принять ответственность за жизнь поэта, Волохова решительно отказала: «Нет!».

Блок, как эгоистичный ребенок, писал расстроенной жене:

«Ты важна мне и необходима необычайно; точно так же Н.Н.– но, конечно, совершенно по-другому. В вас обеих – роковое для меня. Если тебе это больно – ничего, так надо. Свою руководимость, и незапятнанность, несмотря ни на что, я знаю, знаю свою ответственность и веселый долг. Хорошо, что вы обе так относитесь друг к другу теперь, как относитесь… и не преуменьшай этого ни для себя, ни для меня. Помни, что ты для меня необходима, я твердо это знаю».

Властная Волохова царила в свое удовольствие: присылала поэту на день рождения белые лилии, не пускала его играть в лото и пить, запрещала следовать за ней на гастроли. В январе 1908 Блок самовольно поехал за ней в Москву, ночью в ее гостиничном номере они жестоко поссорились.

В черновиках блоковского стихотворения «Я помню длительные муки» есть строчки: «Хотел убить - и не убил». Это о разрыве с Волоховой, которую он после этого постарался поскорее забыть.

Когда один с самим собою Я проклинаю каждый день, —
Теперь проходит предо мною Твоя развенчанная тень…


Тогда Блок написал Любе: «Пойми, что мне, помимо тебя, решительно негде найти точку опоры, потому что мамина любовь ко мне беспокойна, да я и не могу питаться одной только материнской любовью.

Мне надо, чтобы около меня был живой и молодой человек, женщина с деятельной любовью… Я устал бессильно проклинать, мне надо, чтобы человек дохнул на меня жизнью, а не только разговорами, похвалами, плевками и предательством, как это все время делается вокруг меня.»
(Снова – неутолимая жажда энергии любви - О.В.)

В 1909 году умерли отец Блока и новорожденный ребёнок Любы от актера Константина Давидовского. Перед этим Люба приехала с гастролей беременной. Блок хотел принять ее ребенка, как родного, успел его усыновить, но мальчик прожил всего 8 дней. «Я подавлю глухую злобу, тоску забвению предам, святому маленькому гробу молиться буду по ночам», - писал Блок.

Чтобы прийти в себя после тяжелых событий, супруги поехали на отдых в Европу. В тридцатые годы Люба напишет в своей книге: «Доминирующей моей нотой тогда была пустота и тупость. Даже странности - я боялась переходить улицы, боялась людных мест. Но почему-то меня не лечили; и я не лечилась. К счастью, решила ехать в Италию и спастись ею, как многих спасало ее искусство.»

Европеец по образованию, воспитанию и частью, по происхождению (его отец – немец), Блок стал единственным антизападником среди петербургских поэтов, сурово осуждая «европейские нравы»:

«Неотъемлемое качество французов (бретонцев, кажется, по преимуществу)— невылазная грязь, прежде всего— физическая, а потом и душевная. Первую грязь лучше не описывать; говоря кратко, человек сколько-нибудь брезгливый не согласится поселиться во Франции... глаза устали смотреть на уродливых мужчин и женщин… мне очень надоела Франция и хочется вернуться в культурную страну— Россию, где меньше блох, почти нет француженок, есть кушанья (хлеб и говядина), питьё (чай и вода); кровати (не 15 аршин ширины), умывальники (здесь тазы, из которых никогда нельзя вылить всей воды, вся грязь остаётся на дне…)"

Ни Лувр ни Версаль не заслужили у Блока доброго слова. Понравились ему только могила Бонапарта, Пантеон, вид с вершины Монмартра и островок за Notre Dame, где когда-то жили Готье и Бодлер.

В Италии Блок тоже не нашел желанного душевного спокойствия. «Более, чем когда-нибудь, я вижу, что ничего из жизни современной я до смерти не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне только отвращение. Переделать уже ничего нельзя – не переделает никакая революция»,– раздраженно пишет он матери из итальянской Равенны.

Общий вывод из его впечатлений европейских поездок таков: «Жизнь – страшное чудовище, счастлив человек, который может наконец спокойно протянуться в могиле – так я слышу голос Европы, и никакая работа и никакое веселье не может заглушить его.»

В Петербурге поэт еще более увлекся идеями «северного жестокого голоса Стриндберга», в котором его привлекли бунтарский дух, вера в народ, за которым «вся власть и вся сила» и откровенная мизогиния, в которой он видел ни много ни мало – личную «Голгофу», «мужество остаться наедине с жестокой судьбой, когда в мире не встречается ни одной женщины, которую только и способна принять честная и строгая душа.»

У Блока началась дружба с Владимиром Пястом, поэтом-символистом, не раз впадавшим в психическое расстройство. Одержимый поклонник Эдгара По и Стриндберга, мистик Пяст болезненно тянулся ко всему «таинственному» и «ужасному». Их с Блоком сблизила свойственная обоим острота восприятия страшного мира, ощущение «непроглядного ужаса жизни». Эта дружба серьезно тревожила мать Блока. Даже она, при всей своей инфернальности, считала, что Пяст плохо влияет на ее сына «чрезмерной нервозностью и душевным мраком».

"Без жизни"

Тем временем у Блока появилась новая поклонница, двадцатилетняя москвичка Наташа Скворцова. Она приехала к Блоку без приглашения, не застала дома и назначила встречу. Красивая, живая, с таким же именем, как у Волоховой - Наталья Николаевна, она очень понравилась тридцатилетнему поэту, они провели вместе два дня, не разлучаясь; Александр показывал ей Петербург, катал на лихачах по городу и за городом, проводил в Москву.

Завязалась переписка, девушка влюбилась в Блока без памяти, и хотела бы соединить с ним свою жизнь. Он тут же «по-дружески честно» написал о ней Любе: «Вот девушка, с которой я был бы связан очень „единственно“, если бы не отдал всего себя тебе».

Когда в своих письмах, осознавшая все Скворцова попросила его «избавить ее от унизительного чувства влюбленности», Блок ответил, что «любовь не унижает, а освобождает, и даже во влюбленности тоже нет ничего унизительного, хотя тут подстерегает темная угроза самоуничтожения, когда за призрак счастья принимаешь «мрачные, порочные услады вина, страстей, погибели души»...

Он объяснил наивной барышне: то, что происходит между ними, это не любовь, а увлечение. «Но, Боже мой, милая, Вы не этого хотите, и я не этого хочу». Любовь Дмитриевна снова замкнулась, ушла в себя, какое-то время пыталась восстановить прежнее душевное равновесие, а потом занялась собой и своей жизнью. Позднее, в мемуарах, она назвала 1909 – 1911 годы, проведенные с Блоком, после смерти сына, двумя словами: «Без жизни».

В 1912 году для нее наконец-то наступило «пробуждение», следующее четырехлетие уже обозначено пометой: «В рабстве у страсти». Она отдала всю себя театру Комиссаржевской, их общая с Блоком жизнь вконец разладилась. Новый, 1911 год супруги встретили «за очень тяжелыми разговорами». Блок решил искать себе отдельную квартиру, основная причина – вечные конфликты Любови Дмитриевны и матери поэта.

Они с женой условились, что останутся «товарищами»; но не получалось: Любуся, Любовь Басаргина (ее сценический псевдоним) все чаще надолго пропадала с гастролями театра. Блок писал ей нежно: «Нет-нет и забеспокоюсь о тебе, все думаю, где ты и как ты, часто думаю, скучаю иногда, каждый вечер хожу к тебе и окрещиваю твою кроватку».

Немного погодя: «Приехала бы; весна, я бы тебя покатал и сладкого тебе купил. Ты даже почти не пишешь…» Приближается лето – он спрашивает: «Где и с кем ты хочешь быть?» Она или отмалчивалась или со дня на день меняла решения. В конце концов договорились снова вместе поехать за границу.  В июне 1913 года они отправились во Францию и десять дней провели в Париже. Любили сидеть в маленьком кафе на Монмартре, у подножья Sacre Coeur, смотреть на Париж – громадный, подернутый лиловой дымкой; потом поехали на Лазурный берег.

В его записной книжке: «Вечером – горькие мысли о будущем и 1001-й безмолвный разговор с Любой о том, чтобы разойтись. Горько – разговор до слез. Потом – весь день дружны… Я купил милой розы. Всего много, но – как будто жизнь кончается. Какая безвыходность на рассвете!»

Тень утешения Блок снова и снова находил у сурового шведа – «Великий Август Стриндберг предал проклятью только «бабье», не посягнув на вечноженственное,– и поступил как мужественный человек, предпочитающий остаться наедине со своей жестокой судьбой, когда в мире не встречается настоящей женщины, которую только и способна принять честная и строгая душа».

После прочтения автобиографического романа Стриндберга «Инферно» («Ад»), Блок все в нем соотносил с восприятием собственной жизни.

Не таюсь я перед вами,
Посмотрите на меня:
Я стою среди пожарищ,
Обожженный языками
Преисподнего огня.


(Окончание в следующем посте)


  • 1
Спасибо, очень характерно, да.
Всё вокруг какое-то грязное, все недотягивают до его высоких требований, к себе при этом требований никаких - только демонстрация потребностей и страданий от их неудовлетворенности.
При этом в разговорах с настоящими живыми людьми - натуральный словесный салат, вечные "да, но...", снова задранная планка и трагическая непонятость, но с намеками, которые адресат как-то должен напрячься и расшифровать.
"Я бы тебя покатал и сладкого тебе купил" - но ведь что-то крайне унизительное просвечивает, разве нет?

"Я бы тебя покатал и сладкого тебе купил" - но ведь что-то крайне унизительное просвечивает, разве нет?"

Как будто мальчик семилетний ухаживает за сверстницей.

Да, похоже. При этом он ее помещает на этот дошкольный уровень, и к ней снисходит, такое у меня ощущение

Подпишусь под каждым словом.

как толково вы разложили))) спасибо)))

"Мне надо, чтобы около меня был живой и молодой человек, женщина с деятельной любовью… Я устал бессильно проклинать, мне надо, чтобы человек дохнул на меня жизнью"
Т.е. он может творить, только прилепившись к кому-то, в накале и угаре страстей.
Мамуля, конечно, не канает в этом случае.
Волохова оказалась очень ресурсной, но у нее, видимо, границы были столь крепки, что бедняга Блок был разбит ещё на подступах.
Видимо, от злости и отчаяния и родились те злые строки, как у Пушкина- эпиграмма на графа Воронцова, посмевшего возмутиться тем, что милейший А.С. посмел заделать его Елизавете Ксаверьевне чернявую девчушку, грандиозный скандал, по тем временам...
Люба морально уничтожена.
Но исправно сидит на " скамейке запасных".
И ее, как шавку из будки на цепи, то выдергивают, то загоняют обратно " Место!"
Молоденькую девчушку просто съел, не подавившись, и тут- газлайтинг- он цинично объясняет ей, что то, что она испытывает( а это- зависимость)- благо для нее же...
Лицемер.
Заодно и Любе говорит, что, дескать, ушел бы к ней, так хороша , если б не ты, родная....
Вроде сравнил в Любину пользу, а вроде - обвиноватил в своей несвободе и несчастье.
Гад.

  • 1