?

Log in

No account? Create an account

Перверзные нарциссисты, психопаты


Previous Entry Share Next Entry
"Непреодоленная бездарность" Валерий Брюсов. Продолжение
tanja_tank
«Брюсов всю жизнь  любопытствовал женщинам. Влекся, любопытствовал и не любил, - писал Ходасевич. - Было у Брюсова все: и чары, и воля, и страстная речь, одного не  было - любви».

...Продолжаю летопись жертв и разрушений «отца русского символизма» (справа - неоконченный портрет работы Врубеля).

Шах и мат Людмиле Вилькиной

Брюсовский «дон-Жуанский список» в разделе «А. Серьезное» включает запись: «1903 – 4. Людмила (Вилькина)»; аналогичная запись – в его же перечне «Mes amantes»: «1903 – 4. Людмила (Людмила Николаевна Вилькина-Минская)»ю В венке сонетов «Роковой ряд» Брюсов посвятил Вилькиной строки, где откровенно признается, что играл в любовь:

«Актер, я падал пред тобой во прах,
Я лобызал следы твоих сандалий,
Я пел терцинами твой лик медалей…»


Людмила Вилькина (урожденная Белла Вилькен) была поэтессой, хозяйкой литературного салона, женой поэта-символиста Николая Минского (Виленского) и «музой» философа Василия Розанова, писателя Дмитрия Мережковского, художников Констатина Сомова и Льва Бакста, и многих других знаменитостей.

По всеобщему мнению, эта женщина «коллекционировала» звездных любовников — причем, делала это демонстративно. Не исключено, что Вилькина была с Брюсовым ягодкой одного поля — грандиозной нарцисской. Но, возможно, природа ее чрезмерной соблазнительности и неотразимости была иной — истерическое расстройство личности или просто истерическая доминанта. На вид ИРЛ может очень походить на проявления нарциссизма: та же ненасытность на знаки внимания, та же «гуляющая» самооценка, то же обольстительное поведение. Неслучайно психоаналитиков учат отличать нарциссов, в первую очередь, от истероидов и социопатов.

«Бэла Минская утончается, занята “культом своей красоты” и приискиванием поклонников. Она, кажется, навсегда застынет на искании счастья в “ухаживаниях”, - пишет ее тетя, литературный критик Зинаида Венгерова.

«Вилькина стремилась к умножению числа своих поклонников с той же энергией и увлеченностью, с какой профессиональный коллекционер прилагает усилия к пополнению собрания принадлежащих ему раритетов, - пишет литературовед Александр Лавров в книге «Символисты и другие».

«Вилькина была красива, принимала гостей лёжа на кушетке, и руку каждого молодого мужчины прикладывала тыльной стороною к своему левому соску, держала там несколько секунд и отпускала», - сообщает Корней Чуковский.

«Вы влюблены в себя, и другие люди служат Вам только зеркалами, в которые Вы на себя любуетесь, - проницательно писал ей влюбленный в нее Мережковский (на фото справа). - Все люди вообще разделяются на два рода: на тех, которые умеют любить, не желая быть любимыми, и на тех, которые хотят быть любимыми, не умея любить. Вы принадлежите ко второму роду, я – к первому. Я знаю, что хотя Вы никогда меня не полюбите, но Вам хочется, чтобы я Вас любил. Вы умеете желать беспредельным желанием, никогда не доходя до конца желаний. Вы умеете пить вино поцелуев, опьяняясь и все-таки оставаясь трезвою в опьянении…»

Стихи Вилькиной во многом отражают устройство ее личности. Вот несколько говорящий строк: «Люблю я не любовь, – люблю влюбленность»; «Я не любви ищу, но легкой тайны. / Неправды мил мне вкрадчивый привет»; «Я – мир, в котором солнце не зажглось. / Я – то, что быть должно и не сбылось».

В нарциссическом духе Вилькина вела тетрадь, в которую копировала письма «сраженных» знаменитостей и охотно зачитывала строки из них всем, кто соглашался слушать. Розанов (на фото внизу, в очках) даже жаловался на это Зинаиде Гиппиус:

«Проклятая Леликина, Лолекина, Вилькина и проч. позволяет читать мои к ней письма, – совершенно «непозволительные» ‹…›. Права это делать она не имеет никакого; но тут очевидно не в праве дело, а в ее уме и порядочности – по части чего у нее безнадежно. Что делать – не знаю, как поступить – не понимаю. Написать Минскому? Он на нее чрезвычайно влиятелен, и вообще из его воли она не выходит. ‹…› Конечно, никакой любви ни раньше, ни теперь у меня не было, а это все проклятая «философская любознательность». ‹…› Теперь эта дура «полегоньку» и «помаленьку» читает это разным друзьям своим».

В 1902-м, начав сближаться с Брюсовым, Людмила показала ему письма художника Льва Бакста: «Минская показывала мне письма Бакста, где он соблазнял ее. “Для художника не существует одежд, писал он, я мысленно вижу вас голой, любуюсь вашим телом, хочу его».

О «соблазнительных» заходах Вилькиной Брюсов иронично писал своим корреспондентам: «Людмила подражает Зиночке (Гиппиус), лежит на кушетке у камина. Она говорила декадентские слова и кокетничала по-декадентски (…) С Людмилой видаюсь каждый день, в какой-то фантастической ее комнате, со ступенями вниз, в их роскошном полувенецианском палаццо на берегу Невы. “Играем в любовь”».

Параллельно Брюсов отписывает и Иоанне Матвеевне: «…Людмила меня приняла в некоей уединенной комнате, полтора часа она меня соблазняла, но не соблазнила, конечно, да и не соблазнит. ‹…› Сегодня опять буду у ней».

Обратите внимание на нюансы нарциссического обольщения: Вилькина «соблазняет» Брюсова, в том числе, и именами своих «статусных» любовников, повышая в его глазах свою трофейность. Характерно и брюсовское «прикидывание ветошью»: мол, все его соблазняют и соблазняют, прям надоели уже, но ему это не нужно, и он, конечно же, устоит, но… «завтра опять буду у ней». Ну а как же не быть?.. Когда нарцика обольщают, когда ему дают много самых прекрасных отражений. Грешно проходить мимо кормушки с таким сочным фуражом.

«Г-жа Минская продолжает меня прельщать, рассказывает, как была она любовницей Бальмонта. Я пишу ей стихи и делаю вид, что интересуюсь ею. Но ты тоже не бойся. Это тоже забава, которая не зайдет дальше первого столба», - пишет Брюсов жене.

Секс для этих двоих был не самоцелью. Самый сок был в этом ритуале взаимного нарциссического обольщения — кто первый поведется, набросится на своего соблазнителя и тем самым окажется в более слабой позиции. Поэтому «влюбленные» надолго зависли на стадии взаимного обольщения.

«За Минской я ухаживал, - пишет Брюсов в дневнике. - Впрочем, платонически. Дарил ей цветы. Мы целовались. Перед самым моим отъездом мы устроили поездку в Финляндию, в один пансион. Провели в общем вместе и наедине часов 10, и я свободно мог бы похваляться ее близостью. Ибо в пансионе провели часы и в запертой комнате. Но только целовались. Она взяла с меня какие-то нелепые клятвы и обещание отдать ей обручальное кольцо».

Это было по осени 1902-го, а в январе 1903-го москвич Брюсов вновь наведался в Петербург и в дом Минских. Тут-то и произошло «долгожданное» сближение.

«Любовному союзу Брюсова и Вилькиной, впрочем, суждено было осуществиться, по всей видимости, в иллюзорных и мимолетных формах, - пишет Александр Лавров. - Со стороны Брюсова это увлечение было непродолжительным, и он не раз пытался в письмах к Вилькиной указать на временную и психологическую дистанцию, отделившую былого рыцаря «лесной девы» от него же самого, находящегося уже во власти новых переживаний».

Проще говоря, Брюсов бросил Вилькину после первого секса. Однако продолжал написывать ей обесценивающие письма. Вот, например, послание от 31 января:

«Я Вам пишу, Людмила, как далекой, как женщине, быть может, иных столетий, быть может, вымыслу художника. Я не очень убежден, что Вы существуете. ‹…› Да, на той вазе, которую мы начали расписывать, были проведены только первые штрихи. Но она разбилась. Стоит ли ее склеивать, чтобы дорисовать намеченные рисунки?»

(неизвестно, что отвечала Людмила, но многие из нас в ответ на подобное начинали убеждать «разочарованного» нарцисса, что дорисовывать стоит, что все можно исправить, и у вас на сей счет даже есть беспроигрышный план — словом, пытались «заслужить» любовь).

А вот брюсовское письмо конца февраля:

«Да, быть может, тот миг был как единственный дар. Но разве все дары принимаются? ‹…› Ах, с меня довольно одного. Я отдаю себя самого – себе. Я не хочу принадлежать никому, и спокойно могу не владеть никем. ‹…› Я Вам целую руку лишь в знак прощания».

Вилькина, видимо, чувствовала себя преглупо — то, что могло видеться ей началом брюсовского рабства при ней, оказалось началом его «освобождения». Которое не составило для него ни малейшего труда, ведь он изначально «играл в любовь».

«Она не желала примириться с охлаждением Брюсова и даже готова была простить явные знаки невнимания к ней с его стороны, но, думается, не столько от полноты и силы своего чувства к нему, сколько по двойному расчету, - пишет Лавров. - Связь с мэтром московских символистов, при отмеченной выше страсти к «коллекционированию» престижных поклонников, льстила ее самолюбию, а также могла – на что она явно надеялась – способствовать упрочению ее положения в писательской среде: Вилькина была глубоко уязвлена тем, что ее попытки заявить о себе на литературном поприще не приносят желаемых результатов, что в творчестве ей не удается и не суждено стать вровень со многими из ее конфидентов».

Когда в 1907-м Вилькина выпустила поэтический сборник «Мой сад», Брюсов «взбодрил» ее едкой критикой. «Статью о Вилькиной я писал “скрепя сердце”, – сообщал Брюсов Чуковскому (который, кстати, в кулуарах острил, будто бы Розанов называет ее книгу «Мой зад»). – Но ведь должен же был кто-нибудь откровенно заявить, что она как поэт, – бездарность (и очень характерная, очень совершенная бездарность)».

Это было сильное преувеличение, имевшее целью «уничтожить» Вилькину. И у Брюсова это получилось — она отказалась от реализации творческих замыслов и ничего значимого больше не написала.

«Остроту ее реакции не могли сгладить ни опубликованные одновременно положительные рецензии Сергея Соловьева и Андрея Белого, - пишет Лавров, - – ни сочувственные увещевания мужа, постоянно побуждавшего ее поверить в силу и подлинность дарованного ей таланта. Задуманную ранее вторую книгу стихов и рассказов Вилькина так и не сформировала; впоследствии, проводя почти все время вместе с Минским за границей, она фактически отошла от российской литературной жизни, лишь от случая к случаю публикуя единичные стихотворения и переводы».

Можно сказать, что именно Брюсов приложил руку к убийству Людмилы Вилькиной как творческого человека. После роковой рецензии она прожила еще 13 лет и умерла 47-летней. По ее последним стихам можно судить о масштабе опустошенности, овладевшей ее душой:

Когда нет Радости,
То никакой нет радости
Пить.

Когда нет Цели,
То никакой нет цели
Жить.

Радость без Радости
Только одна:
Сон.


Цель без Цели
Только одна:
Смерть.

Таким образом, отвергнув Вилькину как женщину, Брюсов нанес ей шах — вверг ее в переживания стыда и ничтожности. А следом поставил ей мат — обесценив ее как творческую единицу, чем добил окончательно. Вилькина оказалась погребенной под руинами фасада «неотразимая женщина и неординарная поэтесса» - лицом к лицу со своей ничтожностью (внимание: не ничтожеством, а осознанием собственной ничтожности).

Надежда Львова

После Вилькиной Брюсова на целых семь лет «заколбасило» с Ниной Петровской. А когда в 1911-м она навсегда отбыла за границу, 38-летний Брюсов приступил к пожиранию 19-летней поэтессы Надежды Львовой. Под его покровительством девушка опубликовала свои стихи в ряде журналов, а в 1913 году вышел ее единственный прижизненный сборник стихов, сопровождаемый предисловием Брюсова.

«Это была милая девушка, скромная, с наивными глазами и с гладко зачесанными назад русыми волосами… Я часто думал: вот у кого сильный характер!» - писал о ней Илья Эренбург.

И Львова действительно была сильной натурой с развитым чувством собственного достоинства. Она не принимала «мудрости» Иоанны Матвеевны и многих других, закрывавших глаза на «параллельные проекты» мужей и любовников. Она хотела взаимности, партнерства, а не служения «по звонку», не рабства. И в начале романа она еще «смела» говорить Брюсову о своем видении отношений. В письме от 9 сентября 1912 года она писала: «И, как и Вы, в любви я хочу быть «первой» и единственной. А Вы хотели, чтобы я была одной из многих? Вы экспериментировали с ней, рассчитывали каждый шаг. Вы совсем не хотите видеть, что перед Вами не женщина, для которой любовь — спорт, а девочка, для которой она всё…»

Июль 1913 года они вместе провели в Финляндии. Думается, там Брюсов устроил ей полную идиллию — единение душ, тел и сплошные именины сердца. Это была еще одна его фирменная фишечка (мы ее наблюдали в случае с Ниной Петровской) — вознести жертву к вершинам эйфории, дать ей достаточно долгое (месяц) и безграничное счастье, после чего спустить с небес на землю, объявив о «вечной разлуке». И далее быть непреклонным.

Львова впала в тяжелейшую депрессию. Куда ушло ее былое достоинство? Куда делось категоричная неприемлемость того, чтобы быть «одной из»? Теперь Надежда была одержима одной мыслью — не быть оставленной Брюсовым. Она уже была согласна быть для него кем угодно — только быть при нем.

Но он не снизошел, и 24 ноября 1913 года Надежда выстрелила себе в сердце. Кстати, из пистолета, подаренного любимым. Вспоминает Ходасевич:

«Часов в 11 она звонила ко мне — меня не было дома. Поздним вечером она застрелилась. Об этом мне сообщили под утро. Через час ко мне позвонил Шершеневич и сказал, что жена Брюсова просит похлопотать, чтобы в газетах не писали лишнего («заботливая» Иоанна Матвеевна, эталонная жена психопата, очень похожая на супругу «отравителя из фитнес-клуба» - Т.Т.). Брюсов мало меня заботил, но мне не хотелось, чтобы репортеры копались в истории Нади».

Несмотря на хлопоты Ходасевича, кое-какие подробности случившегося в печать всё-таки просочились. Газета «Русское слово» писала:

«В воскресенье, вечером, застрелилась молодая поэтесса Над. Григ. Львова. Застрелившаяся оставила на имя поэта В.Я. Брюсова письмо и целую кипу рукописей… Около 9 ч. вечера г-жа Л. позвонила по телефону к г-ну Б. и просила приехать к ней. Г-н Б. ответил, что ему некогда — он занят срочной работой. Через несколько минут г-жа Л. снова подошла к телефону и сказала г-ну Б.:

Если вы сейчас не приедете, я застрелюсь.

Затем она ушла в свою комнату… В квартире царила полная тишина. Минут пять спустя после разговора г-жи Л. с г-ном Б. в комнате грянул выстрел…»

Далее в заметке сообщалось, что Надежда Львова нашла ещё силы выйти из комнаты и попросить соседа позвонить по какому-то номеру. Сосед позвонил — к телефону подошёл Брюсов. Вскоре он приехал, но умиравшей уже не хватило сил говорить…

В предсмертном письме, которое Брюсов тут же и прочитал, было написано следующее:

«И мне уже нет сил смеяться и говорить тебе, без конца, что я тебя люблю, что тебе со мной будет совсем хорошо, что не хочу я «перешагнуть» через эти дни, о которых ты пишешь, что хочу я быть с тобой. Как хочешь, «знакомой, другом, любовницей, слугой», — какие страшные слова ты нашел. Люблю тебя — и кем хочешь, — тем и буду. Но не буду «ничем», не хочу и не могу быть. Ну, дай же мне руку, ответь мне скорее — я все-таки долго ждать не могу (ты не пугайся, это не угроза: это просто правда). Дай мне руку, будь со мной, если успеешь прийти, приди ко мне. А мою любовь — и мою жизнь взять ты должен. Неужели ты не чувствуешь этого. В последний раз — умоляю, если успеешь, приди. Н.»

На похороны Нади собралось много людей. Приехали из Серпухова и ее родители.

«Когда могилу засыпали, они как были, под руку, стали обходить собравшихся, - пишет Ходасевич. - С напускною бодростью, что-то шепча трясущимися губами, пожимали руки, благодарили. За что? Частица соучастия в брюсовском преступлении лежала на многих из нас, все видевших и ничего не сделавших, чтобы спасти Надю. Несчастные старики этого не знали. Когда они приблизились ко мне, я отошел в сторону, не смея взглянуть им в глаза, не имея права утешать их.

Сам Брюсов на другой день после Надиной смерти бежал в Петербург, а оттуда — в Ригу, в какой-то санаторий. Через несколько времени он вернулся в Москву, уже залечив душевную рану и написав новые стихи, многие из которых посвящались новой, уже санаторной «встрече»…»

Душевную рану?! Да полноте. Опять добрый и порядочный Владислав Фелицианович спроецировал на Брюсова эмоции, которые переживал бы по такому поводу нормальный человек. Мне же думается, что за эти полтора месяца Брюсов едва научился сдерживать торжествующую улыбку, которая появляется на лице психопатов помимо их воли, когда они рассказывают о «завершенных случаях» с предыдущими жертвами. Так и вижу Брюсова, с чувством глубокого удовлетворения перечитывающего статью в «Русском слове», как психопат в одной из ваших историй любовно перебирал выписки и МРТ своей жены, умершей от рака...

Аделина Адалис

В последние годы жизни Брюсов покровительствовал молодой поэтессе Аделине Адалис, о чем в литературных кругах ходила эпиграмма:

Расскажите нам, Адалис,
Как вы Брюсову отдались.

Аделина была одесской поэтессой с экзотической внешностью: «египетский профиль, длинные острые ногти цвета чёрной крови». Приятельница в своих стихах назвала ее ослепительной лгуньей, а Марина Цветаева - «приблудой из молодых волков».

Еще в 1908-м подсев на морфин, а после революции - и на героин, сильно «оголодавший» в плане нарцресурса, Брюсов уже походил на беззубого хищника, который не имел сил терзать свою новую добычу так, как некогда терзал Петровскую, Львову, Краскову и других. Да и сама Адалис, похоже, была хищноватой штучкой и насчет Брюсова иллюзий не имела: "Он мстителен, злопамятен и временами непомерно мелок". Поэтому у них установился некий паритет, "вооруженный мир".

Натуру Адалис отчасти иллюстрирует отрывок из ее воспоминаний об одесской юности:

«Мы шлялись табуном, крича стихи или издеваясь друг за другом. Здоровые, полуголодные ребята, мы были злы, веселы и раздражительны. Что скрывать! Нас томил голод, зависть к богатым, хитрые планы пожрать и пошуметь за счёт презираемых жертв – богатых студентов и наивных или полусумасшедших старух. Нас томила неимоверная жадность к жизни».

Судя по диалогу, приводимому Мариной Цветаевой, Адалис была очень высокого о себе мнения и этого не скрывала. Как-то она без приглашения пришла к Цветаевой и объявила:

“А я Адалис. Вы обо мне не слыхали?” – “Нет”. – “Вся Москва знает”. – “Я всей Москвы не знаю”. – “Адалис, с которой – которая… Мне посвящены все последние стихи Валерия Яковлевича. Вы ведь очень его не любите?” – “Как он меня”. – “Он вас не выносит”. – “Это мне нравится” – “И мне. Я вам бесконечно благодарна за то, что вы ему никогда не нравились”. – “Никогда”.

В последние годы жизни Брюсов совсем слетел с катушек в поисках почестей. «Шер-Хан, хромой и одинокий, ходил и открыто принимал лесть», как пишет Цветаева.

«Он вел странный образ жизни, стал курить, пристрастился к морфию, стал неопрятным и нервным. Последние силы он потратил на хлопоты о присвоении ему - по случаю грядущего юбилея - ордена Красного Знамени и был расстроен получением Почетной Грамоты», - пишет Ходасевич.

А Цветаева язвит:

«Бальмонт,  узнав  о  выпуске  Брюсовым  полного  собрания  сочинений  с
примечаниями и библиографией:
- Брюсов вообразил, что он классик и что он помер.
Я - Бальмонту:
-  Бальмонт,  знаешь  слово  Койранского  о  Брюсове?  "Брюсов  образец преодоленной бездарности".
Бальмонт, молниеносно:
- Непреодоленной!»

9 октября 1924 года Брюсов скончался в своей московской квартире от крупозного воспаления легких. Ему было 50 лет. Похоронили его на Новодевичьем кладбище.

(в заключительном посте о Брюсове я расскажу о своеобразных дружеских отношениях, которые связывали его с Бальмонтом).


Кстати, замечал, что своим отношением ко всему и ко всем, и своими замашками ПН здорово смахивают на опиоидных наркоманов. Те способы, которыми ПН охотятся за нарциссическим ресурсом, уж больно смахивает на то, как наркоманы "разводят" своё окружение (не знающее об их пристрастии), "шустря" на героин. Героиновый (морфиновый, вообще опиоидный) "кайф" как раз и характеризуется полным отсутствием эмпатии, благодушием и чувством самодовольства и самодостаточности, а снедаемое перверзников всепоглощающее чувство собственной ничтожности и стремление к компенсации его любой ценой - можно сопоставить с героиновой "ломкой".
И подобную картину мы видим и у Вилькиной, и у Коли из недавнего поста, ну, а у Брюсова видим сразу в двух ипостасиях.

Сергей, я вам больше скажу. Поведение жертвы нарцисса на определенной стадии тоже начинает напоминать поведение наркомана. И не просто напоминать, биохимические процессы в организме происходят похожие. Поэтому те комментаторы, которые пишут: "Ну она что дура, как можно было такое терпеть, надо было уходить...", они просто не понимают, что говорят. Это все равно, что сказать наркоману - тебе просто нужно перестать колоться... Просто...

Как отличить истероида от нарца?


Иногда это трудная задача даже для специалиста. Истероид тоже токсичный партнер, его вполне можно отнести к роковым личностям, но у него все же есть эмпатия.

Насчет Вилькиной я все же склоняюсь к нарциссизму.

Навскидку пара различий:

- нарцисс выбирает адекватные объекты, истероид - "я его слепила из того, что было"
- нарцисс обесценивает без всяких причин, просто в левую пятку стрельнуло. Истероид привязывает обесценивание к какой-то ситуации и неадекватно раздувает ее.

(Deleted comment)
(Deleted comment)
Владислав Фелицианович Ходасевич тоже был не добрый человек.
Случай на кладбище характерен - подошли родители погибшей девушки, он отшатнулся (под одним из предыдущих постов комментаторы как раз вчера разбирали жесты перверзных нарциссов, их приветствия и так далее).
Далее.
За Львовой Ходасевич тоже наблюдал с холодным любопытством. Она для них была как зверушка.
Далее.
После кладбища - кто поддерживал родителей Львовой? Вот об этом в воспоминаниях наши гении не напишут, об этом могут косвенно сказать документы. Вот тот человек из писательской среды - и есть человек.
Но был ли такой? Или все спешили, с ног сбиваясь, оставить свои воспоминания, свою версию?

Так он прекрасно осознает, что "наблюдал" со стороны, потому и говорит, что ему было стыдно перед родителями, которые подходили не просто с "приветствиями", а с благодарностью Нормальная реакция стыда.

В каком смысле "поддерживал родителей"?

похоже ему не удалось уничтожить Вилькину как женщину. Отыгрался на ней как на поэтессе

Хорошо, если так... И, наверно, после первого раза слился, т.к. почувствовал, что она его может перенарциссить. А тут - первая "победа", и надо ее застолбить бросанием женщины.

Спасибо большое, интереснейшее чтение - про девиантов в мировой культуре!

В юности я очень любила поэзию серебряного века, поначалу читала всё без разбора, и если мне стихи не нравились, то думала, что просто что-то не понимаю в них. Вот, поэзия Брюсова не вызывала у меня никаких чувств, и я была уверена, что со мной что-то не так. Цветаеву тоже не любила, только "Вечерний альбом" мне нравился. А Ходасевич был моим любимым поэтом. Однажды удалось купить его книгу из серии "Библиотека поэзии" - в зелёном переплёте. А "в нагрузку" мне дали какой-то талмуд - идеологическая критика поэтической жизни. Тоже по-своему увлекательное чтиво. Там была строка, которая врезалась мне в память. Вот, мол, некоторые буржуазные злопыхатели утверждают, что в СССР репрессировали безвинных поэтов. Это не так! Например, Гумилёв был расстрелян по подозрению в заговоре. Вот это вот "расстрелян по подозрению" стало в нашей компании устойчивым мемом :-)

Друзья, немного не в тему, просто спешу поделиться радостью! Набрела на очень интересный блог. Какие там замечательные посты и разборы!

Вот, про песню "Стенька Разин и княжна": http://users.livejournal.com/_sixshot_/131914.html
А тут - про "Унесённых ветром": http://users.livejournal.com/_sixshot_/129523.html (там несколько постов подряд надо назад отматывать - полный восторг!).

А "Солярис" Лема: http://users.livejournal.com/_sixshot_/123401.html

Вот это да! Интереснейший разбор!

Edited at 2015-11-25 09:00 am (UTC)

Очень интересный разбор некогда любимых Унесенных ветром. Девичья мечта Рэт Батлер явно кто то из триадников. Не исключено, что автор Маргаретт Митчелл списала его со своего мужа, от которого она не только сбежала, но и несколько лет после расставания всегда носила с собой револьвер.

(Deleted comment)
Майя, Вы считаете её красивой? Несколько лет назад я назвала бы её отталкивающей, а сейчас прямо глаз отвести не могу. Кажется, что она писаная красавица. Но что-то нездоровое в ней точно есть. Чем-то похожа на нынешнюю любовницу моего мужа. Такой же страшный взгляд.

(Deleted comment)
Достаточно известная копипаста:

"Александр Блок ходил по проституткам, но так боготворил свою жену, что не притрагивался к ней пальцем. Жена Александра Блока утешалась с Андреем Белым. Андрей Белый устроил интимный триумвират с Валерием Брюсовым и истеричкой по имени Нина Петровская, воспетой в сногсшибательном романе о дьяволе и ведьмах «Огненный ангел» (рекомендую). Валерий Брюсов был приличным человеком, а вот Нина Петровская позже вышла замуж за Соколова-Кречетова, который клал руку на колено юного гимназиста Шершеневича и спрашивал его, потерял ли он уже невинность. Зрелый Шершеневич крутил роман с поэтессой Надеждой Львовой, и она считала, что он ее не любит. Не любил ее и Брюсов, потому что был приличным человеком. Однажды она позвонила им обоим по телефону, прося приехать, они отказались, и она застрелилась из того самого револьвера, из которого за 8 лет до этого Нина Петровская стреляла в Политехническом музее в Брюсова, но пистолет дал осечку. Нина Петровская тоже покончила с собой, в эмиграции.

Блока домогалась Лариса Рейснер, говорят, безрезультатно. Зато Гумилев назначил ей встречу в доме свиданий, говорят, успешно. Потом Рейснер стала женой Карла Радека. Гумилева бросила жена. Анна Ахматова держала в возлюбленных композитора Артура Лурье. Лурье весьма «любил как женщину» актрису Глебову-Судейкину, которая была замужем за художником Судейкиным и вызывала ахи у Блока. На квартире у Судейкиных жил Михаил Кузмин. Однажды Глебова-Судейкина сунула нос в дневник мужа, и у нее не осталось никаких сомнений в отношениях между мужем и Кузминым. Кстати, Михаил Кузмин любил эфебов, писал стихи, происходил из староверческой семьи, ходил в поддевке и смазных сапогах, да носил бороду.

Николай Клюев писал стихи, происходил из староверческой семьи, ходил в поддевке и смазных сапогах, да носил бороду. Еще он очень любил молодого златовласого Есенина и «давал ему путевку в жизнь»: «поясок ему завязывает, волосы гладит, следит глазами». Есенин много лет прожил в одной квартире с Мариенгофом и ночевал с ним под одним одеялом. Однажды, когда в Москве стояли жуткие холода, они наняли молодую красивую поэтессу, чтобы она грела им постель в течение 15 минут и потом уходила домой, а сами, согласно уговору, сидели лицом в угол, не подсматривая. 4 дня спустя девушка, невероятно оскорбленная тем, что они ничего не попытались сделать с нею, уволилась. Женой Есенина была Зинаида Райх. Когда он ее бросил, она вышла замуж за Мейерхольда. Всеволоду Мейерхольду посвятил одно из своих стихотворений эгофутурист Иван Игнатьев. Сборник назывался «Эшафот. Эго-футуры», и вышел с посвящением «Моим любовникам». Герой-рассказчик предлагает режиссеру расстегнуть Шокирующую Кнопку, иначе говоря, — ширинку. Еще Игнатьев покровительствовал Игорю Северянину, но Северянин ничего не понимал."

Edited at 2015-11-25 04:57 pm (UTC)

"Огненный ангел"

скачиваю аудио-книгу

Продолжение копипасты:

"Игорь Северянин ухаживал за Шамардиной во время общих гастролей с Маяковским. Она была лирична, нездорова, но Северянин ничего не понимал, а потом выяснилось, что у нее как раз тогда был роман с Маяковским и она сделала от него аборт. Маяковский встречался с Эльзой Триоле, и она ему вставила зубы (оплатила дантиста). Потом Эльза уступила его своей сестре Лиле Брик. Лиля Брик запиралась со своим мужем известным опоязовцем Осипом Бриком и громко занималась сексом, а Маяковский сидел под дверью и подвывал. А в Эльзу Триоле был влюблен Виктор Шкловский. Она уехала в Париж и вышла замуж за Луи Арагона. Арагон занимался коммунизмом вместе с Жоржем Батаем, который делил одну любовницу с Пильняком — Колетт Пиньо. Шкловский поехал заграницу вслед за Триоле. Потом он вернулся в Россию к жене. Его жена была Суок, Серафима Густавовна. До этого она сожительствовала с Юрием Олешей, который дал ее фамилию своей кукле из «3 толстяков». Потом Олеша женился на ее сестре Ольге Суок. На третьей сестре, Лидии, женился Эдуард Багрицкий. Еще Шкловский увел женщину у Булгакова, за что тот его ненавидел и вывел в виде демонического персонажа «Шполянского». Елена Сергеевна ушла к Булгакову от генерала Шиловского, прототипа Рощина из толстовских «Хождений по мукам». После ухода «Маргариты» Шиловский женился на дочери А.Н. Толстого. Толстой был влюблен в невестку Горького, про которую ходили слухи, что она спуталась с Ягодой. Горький 16 лет прожил с Марусей Будберг, которая потом стала гражданской женой Герберта Уэлса, а также распускал слухи про Маяковского, что он болен сифилисом. Осип Брик бросил Лилю Брик, чем несказанно ее удивил, оказавшись первым мужчиной, который ее бросил, и женился на простой хорошей женщине."

Это какой-то триадник навалял. Перемешал правду с домыслами и смачно высморкался поверх текста.

"«Я – мир, в котором солнце не зажглось. / Я – то, что быть должно и не сбылось».

Какие страшные слова...

".. вообразил, что он классик и что он помер." )))

Ага, классно Бальмонт съязвил. :)

А у меня от фото Аделины пришли ассоциации с лицами узников концлагеря, что видела на старых военных фото. И мысль о том что женщины нарциссов - они и есть узницы ментальных концлагерей, им устроенных. Голод, холод, потеря прав, непризнание личности, рабский безвозмездный труд на благо нарцисса, нечеловеческие условия, деградация или смерть. А лучше - освобождение.

"они и есть узницы ментальных концлагерей, им устроенных"

Восхищаюсь вашей формулировкой. Похоже, что так оно и есть. Узники ментальных конструкций.

Девушку Надю жалко до слез. Вот уж где нажрался досыта старый хрен. И не подавился, урод непреодоленный!

Глаза какие пустые у Брюсова на последней фотографии. Тьма из них хлещет.
Снова удивила похожесть психопатов: любовь к почестям, медалькам, склонность к употреблению наркотических веществ (бывший абьюзер жрал пачками пенталгин, который был с кодеином, хлестал корвалол - тяжко ему было исполнять разнообразные роли по жизни)))

Таня, спасибо огромное за проделанную работу.
И что помнишь...

Пришлось понаблюдать, как психопат свою маму провожал в последний путь... Сколько лилось прилюдных слез, честно, я была в шоке от разыгранного у могилы спектакля.
После похорон, желая привести мысли в порядок, исписала 48 листов общей тетради... Потом хватилась - тетради-то и нет... Товарищ психопат отслеживал все мои действия, тетрадь выкрал. Видимо, близка была к истинному пониманию.
Я там про инцест писала, что отношения психопата с его дочерью считаю недопустимыми и почему.

Радует, прости Господи, что возмездие для подонков все же рано или поздно наступает!
"Помер Максим, ну х.й с ним!"

Вот гад, тетрадь выкрал! Я бы шмон устроила... Тварь какая.

и снова Тэффи:
"Помню, поставили у Комиссаржевской "Пелеаса и Мелисанду" в переводе Брюсова. Брюсов приехал на премьеру и во время антрактов стоял у рампы лицом к публике, скрестив на груди руки, в позе своего портрета работы Врубеля. Поза напыщенная, неестественная и для театра совсем уж неуместная привлекала внимание публики, не знавшей Брюсова в лицо. Пересмеиваясь, спрашивали друг друга: "Что означает этот курносый господин?"
Ожидавший оваций Брюсов был на Петербург обижен."